«Мечта, манящая к Раcщелине,

приходит однажды, но живет вечно…»

Глава первая

Ранний гость

По стылому, утреннему парку одиноко шел человек. Неприязнь промозглой ночи нехотя отступала и, по-черепашьи упрятав шею, незнакомец не замечал окрест ничего, что способно было отвлечь от важного, вынудив обернуться или скосить взгляд на сторону. Продолжая кутаться от назойливого утреннего холода, он словно прятался от прохожих, которых в это время суток в городке было мало. Все заведения закрыты, и в столь ранний час, любой гость, а в особенности заезжий, наверняка привлек бы к себе пристальное внимание местных любителей просыпаться рано. Однако никакой спешки, все его движения были неторопливы и точны, словно заранее внимательно выверены и продуманны.

Он был выше среднего роста, худ и немного сутулился, но это ничуть не портило его внешность, а лишь придавало энергичной и стремительной походке целеустремленность и озабоченность.

Одет без шика – просто: темно – серое, спускавшееся ниже колен, старое драповое пальто, какое не стал бы брать даже старьевщик, шло идеально и, несмотря на заметную изношенность, придавало ему большей уверенности. «Пообтрепалось», – бросил бы любой, не оценив внутреннего содержания и фарса. Ворот был поднят и с обеих сторон надежно прикрывал хмурое лицо незнакомца от вездесущих глазниц подворотен. Устойчивость ему создавал, неуклюже повязанный поверх, коричневый шерстяной шарф, жестко топыривший концы на стороны. Он колол и кусал подбородок. Однако прохожий терпеливо сносил неудобство.

На голове шляпа, явно не по сезону, но тем не менее, она придавала незнакомцу вид вполне приличного горожанина. Широкие и ровные поля ее были опущены книзу, напоминая намокшие крылья продрогшей от холода и дождя птицы. В непогоду сырость присутствовала и ощущалась во всем. Небо свинцово хмурилось, не суля и намека на приход желанного весеннего тепла. Утро натужно томило сомнительным прогнозом и ожиданием перемен.

Весна, еще только-только оживала, и вовсе не стремясь делиться теплом, проявляла скрытую неназойливую учтивость; порой совсем мало и редко светило холодное, далекое солнце, с трудом пробиваясь сквозь мрак низких серых облаков. Увы, зима брала верх, упорно стоя на своем и не желая сдавать позиции лидера.

Сделав неудачную попытку присесть на одинокую скамью, мужчина скоро поднялся, ощутив на себе еще больший неуют и холодное, томительное равнодушие полусонного городка. Ничуть не передохнув, в той же задумчивой полудреме, он побрел к означенной улице, чтобы внести больший смысл в цель своего внезапного появления. Вполне возможно, он искал или ждал оговоренной заранее встречи. Контакт любого рода в ранние часы наверняка мог остаться скрытным или пройти без случайных свидетелей, что устроило бы заезжего гостя. Однако ничуть не настораживало и то, что он не придерживался какого-либо заранее условленного для тайной встречи места. Не оборачиваясь и не вызывая ничейного беспокойства, он неспешно шагал к цели, вороша в памяти незабываемые эпизоды из прошлого. Все задуманное им, было заранее по аптечному взвешенно, и исполнялось ко времени точно. По воле или без нее, но ноги несли к искомому выбору, к моменту назревшей и неотступной встречи.

Павел сидел дома; было поздно куда-либо идти, а оставлять мать одну не хотелось. Радовало отсутствие отца. В такие часы под чутким присмотром сына, она могла хоть самую малость отдохнуть и выспаться. Учеба в ремесленном давалась легко и уже в скором, юноше предстояло искать место службы или работы; семья еле сводила концы с концами.

Мать, женщина стойкая, настояла на том, чтобы единственный сын учился, хотя пьянчуга отец гнал его из дому батрачить; все равно где, и за какую плату. Вот уже несколько лет, как с виду обычная хворь развилась и извела ее ослабленный трудной жизнью организм на нет. Затем, как следствие – паралич. Он окончательно приковал недвижимое тело к постели. Тяжелое и безысходное существование с мужем, дебоширом и пропойцей, то и дело устраивавшим в доме погромы и побоища, вконец измотало ее измученную душу, иссушило сердце. Муж издевался над страдающей женщиной, то ища спиртное, которого в доме отродясь не было, то якобы сокрытые от него деньги и ценности, то, без всякой причины, нещадно крушил мебель, неся бред, который Павлик с самого раннего детства вынужден был терпеть.

Будучи постарше, сын стал перечить пьяному отцу, защищая больную и слабую мать. Иной раз он действительно урезонивал бушевавшего тирана, но зачастую доставалось и ему. Не раз, будучи запертым в ужасном и холодном подвале, в пугающей до жути темноте, с шорохом огромных многоногих пауков и возней ненавистных писклявых крыс, он ночи напролет не смыкал глаз, боясь пошевелиться. Противные усатые чудовища, водившиеся во мраке, по самой природе своего предназначения погрызли и съели в тесном подземелье все, что могли. В самую пору было либо искать иное прибежище, спасаясь от голодной смерти, либо откровенно нападать на несчастного, волей обстоятельств угодившего в их дикий крысиный мир. Злые огни, таившиеся в бусинах их глаз, горели даже в темноте.

Ремень отца или подвернувшаяся под руки палка, не раз оставляли свой след на худой, неокрепшей ребячьей спине. Парализованная, слабеющая с каждым днем мать, тихо и безутешно плакала, лежа на кровати в углу, до крови закусывая синие, худые губы. Болью рвало сердце, невыносимой мукой терзая душу. Пытаясь гнать ирода из дому, Варвара умоляла оставить их в покое, но пьяный Василий твердил одно и то же: «Скажи, гадюка, куда добро упрятала!? Не-то изведу обоих, удавлю вместе со щенком нагулянным!.. Гляди-ка, заступник вырос!», – бесновался от негодования разошедшийся отец семейства.

Безысходное отчаяние, какое порождали подобные сцены, жгли ранимую личность сына изнутри, лишая сна и покоя. Павел ненавидел отца. Он не знал и не помнил от него добра, его попросту не было. Лишь порожденное побоями отвращение накрепко запало в детскую душу, истерзанную болью и страданием.

Уже будучи старше, Павел стал задумываться: «Чего же так настойчиво и дерзко добивается почти всю его сознательную жизнь ирод отец, от матери?» Стал догадываться или, по крайней мере, понимать, что она, видимо, скрывает от отца и хранит в тайне какие-то, важные секреты. Иначе его злоба и беспрестанные домогательства попросту не имели бы смысла, утратив себя во времени и бесцельности. Иной раз, Павлу случалось слышать от невменяемого отца о неких сокрытых матерью то ли деньгах, то ли богатствах. Но каких? До поры его мало интересовали подобные притязания пьяного, несущего невесть какой бред, родителя. Ни о каком доверии к такому человеку и речи не могло быть, поэтому все, что говорил этот дебошир, Павел пропускал мимо ушей. А в непрестанных заботах о матери, попросту зрела тупая неприязнь к отцу и его непутевому, никчемному существованию.

В часы затишья, когда они с матерью оставались наедине, а Василий, бывало, пропадал по нескольку дней кряду, сын стал внимательно вслушиваться и вникать в интересные повествования Варвары о самом раннем детстве, о которых он мало что знал и помнил. Иной раз удавалось даже разговорить мать, и она, с удовольствием углубившись в приятные воспоминания тех лет, откровенно рассказывала сыну все новые, незнакомые ему истории, обнажая при этом незначительные, но уже ставшие важными для Павла факты.

В тайне от матери он все чаще рисовал в сознании картины из жизни родных, которых, увы он уже не мог расспросить сам. Та жизнь была не его, а он стремился лишь воссоздать то прошлое, которое благодаря своей пытливости и оживил. Теперь его все больше влекло туда, и он все чаще просиживал у постели матери, слушая очередные откровения.

Он многое узнал о бабушке, ее трудной и скрытной жизни в тайге, на забытом всеми хуторе староверов. Как она там оказалась, и что связывало эту мужественную женщину со старообрядцами, Павел не знал. Однако в рассказах, откровенничавшей с ним матери, он иной раз улавливал некую недосказанность или даже таинственность, которую немногим ранее совсем бы и не приметил. Не хватало вот только нити, способной связать то давнее время с его непутевым, по выражению матери, отцом. Не мог он нащупать истоков и причин жестокой ненависти к ним обоим со стороны алчного и одержимого неясной целью главы семейства. Ему всегда казалось, что не столь далекий по природе своих интересов отец, был попросту не способен глубоко и верно воспринимать суть разговоров и содержание смысла, какие велись в свое время между бабушкой и матерью. Но эти собственные домыслы Павел не считал основательными, так как совсем мало был знаком с обстоятельствами, какие свели его родителей вместе. Он ничего не знал о той тревожной жизни, какой были обременены его скрытные родственники, а лишь смутно догадывался о существовании некой тайны между его предками. Отцу, хотелось знать больше; именно эта недосказанность и порождала причины нескончаемых ссор в доме. Однако мать упорствовала и не считала нужным делиться важными для нее знаниями.

Павел понимал, что и сейчас мать не совсем откровенна с ним. Ее неизменно мучил давний страх, и это была даже не боязнь за сына и его будущее, нет – это была тревога иного рода… В истомленных терпением глазах больной и усталой женщины, не способной более хранить и скрывать секреты, он видел зреющую решимость: когда чаша терпения переполняется, переливая за край, и дух стремит облегчить себя признанием: «Чего она боится? – задавался вопросом сын. – Ведь он у нее единственный, никогда не предаст и до конца останется с ней. Какая тайна не дает ей покоя?» Не находя ответа, Павел продолжал ждать участливо и бережно обращаясь с больной женщиной, а мать, по-прежнему не доверяя никому свои тайны, хранила молчание.

Иногда, когда Павлу удавалось ускользнуть от разъяренного отца, он звал на помощь соседей или, случалось, даже дежуривших неподалеку жандармов. Пьянчугу забирали. К Василию применялись посильные меры воздействия, да и только. Но он все одно не унимался и после очередной попойки с дружками или в заведении, Павлу и Варваре доставалось еще больше: «Ты, что думаешь, я жандармов испугался? – кричал он на весь двор. – Да я пью с имя за одним столом!.. Дура ты, баба, дура!»

Позже и жандармы, такие же любители выпить, как на службе, так и вне ее, свыклись с неоднозначным поведением главы семьи и жизнь в доме Рагозиных неслась тем же бурливым потоком, руша и подмывая хрупкие берега надежды на спасение и покой.

Павел, будучи сообразительным парнем, конечно же понимал, что рано или поздно какая-либо перемена обязательно произойдет в их обездоленной семье; весь этот ужас и кошмар добром не кончится. К тому же, больная мать, которой врачи прописали покой, не могла более терпеть и сносить издевательства мужа; на глазах у сына она стала увядать и гаснуть. Те силы, что еще чудом оставались в измученном недвижимом теле, стали безвозвратно покидать ее…

Безмерно страдая, утешая и всячески беспокоясь за мать, Павел стал чаще обращаться к уездным врачам, искал их участия и помощи, но те, пожимая плечами, уверяли юношу в том, что со временем состояние нормализуется, нужен лишь покой и хорошее питание. С тем и другим конечно же были проблемы, которые в одиночку разрешить не удавалось, а все те люди, к кому приходилось обращаться, особого интереса к их судьбе не проявляли.

Единственным человеком старавшимся облегчить непосильные тяготы забот, свалившихся на юношу, стал учитель. Он часто приходил к ним в дом, и в меру своих сил наставлял парня и утешал больную женщину, нуждавшуюся в поддержке. Помогая Павлу в уходе за слабеющей матерью, он многое разъяснял юноше; учил видеть и понимать важное и главное в человеке, в чем самому Павлу, столкнувшемуся со сложной жизненной драмой, было бы не разобраться. Тщетные попытки педагога, разумно говорить с главой семьи, были попросту бессмысленны и кроме обоюдного неприятия, ничего за собой не имели. Эти два совершенно чуждых по убеждениям человека не в состоянии были договориться или поладить. Патологическая неспособность к здравомыслию не позволяла Василию понимать все чуждое устоям его психики. Он продолжал упорно добиваться желаемого признания от больной жены, а остальное его совершенно не интересовало.

Павел любил проводить время с учителем, особенно вне занятий, когда Сергей Николаевич приходил в их дом. Они говорили о жизни, об истории, о большом звездном небе, о любви, которая зарождается именно там и потом вечно живет в глубинах сердца. Учитель, видя блеск в глазах любознательного юноши, старался разъяснить ему те фундаментальные истины, на которых строится и формируется молодой пытливый ум подростка. Павлу было легко и интересно общение с добрым и рассудительным учителем, который во многом заменял ему отца. Чтобы хоть как-то облегчить тяжесть хлопот и страдания мальчишки, Сергей Николаевич успешно договорился с врачами губернской больницы, которые готовы были взять под присмотр его больную мать, для лечения. Туда и предстояло ее в скором времени перевезти, лишь только сойдет снег и встанет дорога. В весеннюю распутицу сотню верст таежными тропами не покрыть – большой риск и для больной, и для транспорта. И все же, несмотря на задержку, Павел радовался за мать и был благодарен учителю.