Глава 1.

Всё началось с того, что император проснулся в плохом настроении. Плохое настроение само по себе для Николая Павловича было не редкость, но в это утро оно достигло критической отметки, потому что, открыв шкатулку на туалетном столике, император не обнаружил там главного символа своей власти.

— КОРОНА! — заорал он на весь Зимний дворец. — ГДЕ КОРОНА?!

Шкатулка была пуста. Даже бархатной подушечки внутри не оказалось — только маленькая записка, сложенная треугольником. Император развернул её дрожащими руками. На клочке бумаги было выведено каллиграфическим почерком: «Корона у того, кто носит усы. Ищите среди своих. Подпись: Похититель».

Усы были у многих. У фельдмаршалов, у министров, у самого императора. Но первую фраза «носит усы» в сочетании со второй «ищите среди своих» вызвала у Николая Павловича единственную ассоциацию.

— Мышкин! — закричал он. — Немедленно ко мне! И КОТА ЕГО С СОБОЙ ПРИВЕДИТЕ!

Мышкин, Генри, Мурка и Екатерина Алексеевна прибыли в императорские покои через полчаса. В коридорах уже шушукались придворные, фрейлины, лакеи и даже швейцары. Главная новость разлетелась быстрее пожара: корона украдена! Кто? Как? Когда? И почему записка указывает на усы?

— Что случилось, Ваше Величество? — спросил Мышкин, входя в спальню.

— Что случилось?! — император ткнул пальцем в пустую шкатулку. — Корона! Пропала! А это — улика!

Мышкин взял записку, прочитал, нахмурился.

— «У того, кто носит усы», — прочитал он вслух. — У вас, Ваше Величество, тоже есть усы.

— Мои усы — при мне! — рявкнул император. — И корона — не при мне! Значит, не я!

— А у меня усы, — вдруг сказал Генри, — но я не вор!

— Докажи, — император уставился на кота.

— Как? — Генри опешил.

— Обыщите его! — приказал император.

Обыск Генри длился десять минут. Его перевернули, потрясли, понюхали (как он сам делал с другими). Корону не нашли. Но в кармане Мышкина (кот сидел на плече) обнаружили… кусок сыра. Лиза-крыса, сидевшая в том же кармане, виновато пискнула.

— Это не улика, — сказал Мышкин. — Это завтрак.

— Завтрак — это когда за столом, — отрезал император. — А сыр в кармане — это… это предумышленное сокрытие!

— Ваше Величество, — вмешалась Екатерина Алексеевна, становясь видимой. — Не горячитесь. Корона не могла исчезнуть сама собой. Нужно провести расследование. А для этого не нужно никого обвинять без доказательств.

— А вы, Екатерина Алексеевна, где были ночью? — спросил император подозрительно.

— Я — привидение! — возмутилась императрица. — Я вообще нигде и везде одновременно. Корона мне не нужна. У меня своя, на том свете.

— А показать?

— Не могу. Там не фотографируют.

Император задумался. Потом посмотрел на Генри, на Мышкина, на Мурку, на Екатерину Алексеевну.

— Так, — сказал он. — Я объявляю временный арест всех подозреваемых. Кот — под домашний арест в кабинете Мышкина. Мышкин — за решётку. Привидение — под надзор в стену. Кошку — в другую стену. А крысу — в мышеловку!

— За что? — заорали все хором.

— За то, что вы единственные, кто способны на такое! — ответил император. — У вас есть опыт! Вы умеете проникать везде! Вы — профессионалы!

— Мы — сыщики, а не воры! — возмутился Генри.

— А мне кажется, что воры маскируются под сыщиков, — сказал император и сделал знак гвардейцам.

Мышкина повели в тюрьму. Генри — на Офицерскую, под надзор. Мурку — во флигель. Екатерину Алексеевну… никуда не увели, потому что её невозможно было схватить, но она для приличия исчезла.

— Генри! — крикнул Мышкин, когда его выводили из дворца. — Найди корону! Ты один можешь!

— А как? — крикнул кот в ответ.

— Нюхай! Думай! Спрашивай у привидения! И справься без меня!

Генри остался в кабинете один. Мурку увели, Лиз-крысу посадили в мышеловку (специальную, большую, с решёткой), Сметана №3 булькала в сапоге, а Екатерина Алексеевна вылезла из стены с расстроенным видом.

— Генри, — сказала она. — Мы должны действовать. Я подслушала разговор во дворце. Корона спрятана в подвале, в том самом, где раньше была прачечная. Её спрятал… тот, кого никто не подозревает.

— Кто? — спросил Генри.

— Фон Штольц, — прошептало привидение. — Камер-юнкер. Он обижен на императора за то, что его не повысили. Он украл корону, чтобы потребовать выкуп. Но записку написал так, чтобы подозрение пало на котов и сыщиков.

— Но почему на котов? — удивился Генри.

— Потому что он боится котов, — ответила Екатерина Алексеевна. — С детства. У него фобия. А когда человек боится, он хочет, чтобы боялись и другие. Или чтобы подозревали тех, кого он боится.

— Логика идиота, — сказал Генри.

— Но она сработала, — вздохнуло привидение. — Мышкин в тюрьме. Вы — под арестом. А фон Штольц прячется в подвале с короной. Идём?

— Идём, — сказал Генри. — Только сначала я съем сметану. На голодный желудок я плохо нюхаю.

Он съел сметану (оставшуюся с вечера), вытер усы и прыгнул в окно (дверь была заперта гвардейцами). Екатерина Алексеевна полетела рядом, невидимая.

— Генри, — сказала она. — А если фон Штольц вооружён?

— Тогда я его защекочу, — ответил кот. — Это моё новое оружие. Оно не убивает, но обезвреживает.

— А если он не боится щекотки?

— Тогда я его съем. Но это крайний случай.

Они вошли в Зимний дворец через чёрный ход. Спустились в подвал. Тот самый, где когда-то пахло мылом и обидой. Теперь здесь пахло порохом, страхом и… ландышами? Генри принюхался. Ландыши — это запах фон Штольца. Он пользовался ландышевой водой.

— Он здесь, — прошептал Генри. — Я чую.

В углу, за старой стиральной машиной, кто-то всхлипывал.

— Фон Штольц? — спросил Генри.

— Кто здесь? — раздался испуганный голос.

— Кот Генри. Я пришёл за короной.

— Не отдам! — закричал камер-юнкер. — Корона моя! Я продам её и уеду в Париж! А императору скажу, что её украл Мышкин! И кот! И все они!

— А если я скажу императору правду? — спросил Генри.

— Я убью тебя! — фон Штольц выскочил из-за машины с ножом в руке.

— Ножи против когтей? — усмехнулся Генри. — Игра нечестная. Но я согласен.

Кот прыгнул. Не на камер-юнкера — на нож. Он выбил его лапой, поцарапал руку, зашипел. Фон Штольц заорал, отшатнулся, упал в корыто. Генри наступил ему на грудь.

— Где корона? — спросил он.

— Там, — показал камер-юнкер на печку.

За печкой, в мешке, лежала императорская корона. Целая, невредимая, с бриллиантами, с жемчугами, с историей.

— Екатерина Алексеевна, — сказал Генри. — Отнесите императору. Пусть знает, что я не вор.

— С удовольствием, — сказало привидение, взяло корону прозрачными руками и исчезло.

А Генри остался сторожить фон Штольца. Тот лежал в корыте, мокрый, скучный, побеждённый.

— Зачем ты это сделал? — спросил кот.

— Обида, — прошептал камер-юнкер. — Обида на императора. На жизнь. На себя. Хотел стать богатым. Знаменитым. А стал… никем.

— Ты стал преступником, — сказал Генри. — А преступники — это те, кто не умеет прощать. Обида прошла бы, а судимость останется. Ты пожалеешь.

— Уже жалею, — всхлипнул фон Штольц.

— Поздно, — ответил кот. — Теперь будет суд. И тюрьма. И перевоспитание. А может быть, и каторга. Но это не страшно. Главное — ты понял ошибку.

— Понял, — сказал камер-юнкер.

— Тогда замолчи. И жди полицию.

Через десять минут пришли гвардейцы, забрали преступника, вернули корону императору. Мышкина выпустили из тюрьмы. Мурку — из флигеля. Лизу-крысу — из мышеловки. Все собрались в кабинете на Офицерской.

— Генри, — сказал Мышкин, обнимая кота. — Ты спас меня. Снова.

— Я спас корону, — поправил Генри. — А ты — само собой. Ты мой хозяин. Как я без тебя?

— А я без тебя? — улыбнулся Мышкин. — Ты мой друг. Моя совесть. Мой нос.

— И медаль, — добавил Генри, надевая награду. — Не забывай про медаль.

— И про сметану, — сказала Мурка.

— И про сметану, — кивнул кот.

Они сели за стол, нажарили блинов, открыли сметану. Ели молча, с чувством, с толком, с расстановкой. Победа праздновалась. Обида забывалась. Жизнь продолжалась.

— Генри, — спросил Мышкин. — А ты веришь, что фон Штольца перевоспитают?

— Верю, — ответил кот. — В тюрьме есть сметана? Нет. Значит, он будет страдать. А страдание — лучший учитель.

— Лучше любви, — сказала Екатерина Алексеевна из стены.

— Лучше сметаны? — уточнил Генри.

— Лучше сметаны — только сметана, — ответила императрица. — А любовь и страдание — это так, добавки.

— Добавки не нужны, — сказал Генри. — Мне нужна сметана. И друзья. И покой.

— А приключения? — спросил Мышкин.

— Приключения — это работа, — зевнул кот. — А покой — это дом. Я люблю дом.

Он положил голову на лапы и закрыл глаза. Ему снился огромный город, полный запахов, тайн и сметаны. И он бежал по этому городу, ловил преступников, спасал короны и возвращался домой. К Мышкину. К сметане. К счастью.

А где-то в подвале Зимнего дворца, в пустой камере предварительного заключения, сидел фон Штольц и плакал. Он вспоминал свою жизнь, свои ошибки, свою обиду. И понимал, что всё могло быть иначе. Если бы он не украл корону. Если бы не написал ту записку. Если бы не боялся котов.

— Простите меня, — прошептал он в пустоту.

— Прощаем, — ответило привидение Екатерины Алексеевны, проплывая сквозь стену. — Но исправляйся. У тебя есть шанс.

— Какой?

— Тюрьма — это не конец. Это перерыв. Выйдешь — начнёшь заново. Будешь работать. Служить. Уважать котов. И всё будет хорошо.

— А корона? — спросил фон Штольц.

— Корона вернулась. Император счастлив. Сыщики на свободе. Усы при деле. Всё в порядке.

— А я?

— А ты — человек, который ошибся. Таких много. Но не все признают ошибку. Ты признал. Это твой первый шаг к свободе.

Камер-юнкер замолчал. В тюремной тишине он услышал, как где-то далеко мяукнул кот. И этот звук показался ему не страшным, а родным.

— Спасибо, Екатерина Алексеевна, — сказал он.

— Не за что, — ответила императрица и исчезла.

А на Офицерской улице, в кабинете Мышкина, всё спали. Коты, люди, крысы, сметана. И только корона на столике у императора сияла в лунном свете, напоминая о том, что даже самые ценные вещи могут быть утеряны, но, если есть друзья, коты и привидения — всё вернётся на круги своя.

Даже сметана.

Даже корона.

Даже счастье.