Куда? – Отец преградил ей выход из ванной. Слово, короткое и твердое, застряло в дверном проеме. В нем не было вопроса – был приказ.

Диана медленно обернулась. В зеркале отразились двое: ее лицо, белое от тональной основы, и его – налившееся темной кровью. Щелчок колпачка помады прозвучал вызовом.

– На дискотеку, – сказала она, не глядя на него, проводя алой чертой по губам. Голос – ледяной, жестяной.

– И язык не поворачивается сказать «папа»? Ты со мной так разговариваешь?

«Папа». Это слово в последнее время жгло ей рот, как щелочь. Она прикусила губу.

– Отстань, заколебал уже! – вырвалось наконец, сорвавшись в знакомое, глухое раздражение. С этим тоном она засыпала и просыпалась. Он был ее домашней униформой.

– Одна идешь? Или опять с той… своей Веркой? – он не называл ее подруг иначе. Все они были для него «отребьем», «пропащими».

– Тебе какая разница? – она бросила помаду в косметичку, захлопнула ее с треском, будто хлопала дверью.

– Леонид, ну что ты к ней пристал как банный лист! – из кухни донесся голос матери, усталый и примирительный. Голос вечного арбитра в войне, которую уже давно никто не мог выиграть. – Ребенку шестнадцать лет, пусть погуляет. Не с тобой же ей дома киснуть.

– Вот именно – шестнадцать! – Леонид Петрович повернулся к жене, и гнев нашел новую цель. Его голос, грубый от многолетней работы, загремел по квартире.

– В шестнадцать я вкалывал на заводе и отцу в глаза смотрел, а не в ноздри! Я матом не ругался и по подворотням не шлялся! А она? Школу просрала, в училище – одни косяки! Как ты ее воспитала?

«Воспитала». Диана зажмурилась. Это слово было ключом, который каждый раз заводил одну и ту же адскую машину.

– Когда вы оба заткнетесь?! – крикнула она, хватая куртку. Голос сорвался в визг. – Надоели! Видеть вас не могу!

– Неблагодарная! – вскрикнула мать, и в ее голосе впервые прорезалась не жалость, а боль. – Все для тебя! Одеваем как куклу!

– Пошла ты! – рявкнула Диана, уже в дверном проеме, сжимая в руке ключи так, что они впились в ладонь. – Вы меня достали!

И тогда случилось то, что всегда висело в воздухе. Леонид Петрович дернулся, и в его руке мелькнуло темное, гибкое – старый ремень с потрескавшейся пряжкой.

Опять. Этот поганый хлястик, которым пахнет машинным маслом. Как будто я станок, который надо отрегулировать.

– Ты как разговариваешь?! – Он шагнул к ней, и в его движении была не столько ярость, сколько отчаянная, животная попытка вернуть контроль. Контроль над жизнью, которая, как скользкая рыба, вырывалась из рук.

Руки. Которые только и умеют – хватать, тащить, бить. Не отца руки, а клешни.

– Не трогай ее! – Елена бросилась между ними, став живым щитом.

Вот и она. Вечный щит. Вечная размазня. «Леонид, ну что ты». «Леонид, перестань». А сама – тряпка! Я бы с таким слизняком и дня не прожила!

Слово, плотное, грязное, вырвалось не из пустоты, а из кипящей каши отвращения. Оно повисло в воздухе, как пощечина, резко перекрыв крик.

Она не стала хлопать дверью. Она тихо ее закрыла. Словно запечатывала склеп.

– Головой стукни, пришибленная! – глухо донеслось ей вдогонку.

***

На лестничной клетке пахло сыростью и старыми обедами. Диана прислонилась к холодной стене, давясь комом в горле.

Не понимают. И не хотят. Никогда не хотели. Им нужна кукла. Тихая, удобная, на их веревочках. Они видят юбку. Видят помаду. Видят проблему. Не человека – проблему, которую надо ремнем решить, или деньгами заткнуть.

Она достала из кармана смятую пачку. Рука дрожала, и первая затяжка обожгла горло. Дым был горьким, как эта злость, которая уже начинала стыть, превращаясь в привычную, тоскливую тяжесть на душе. Груз, который она таскала из комнаты в комнату, из дня в день.

***

Диана вытолкнула себя на улицу, в вечер, пропахший пылью и цветущей акацией. Подъезд, как и всегда, сторожили бабки. Заметив ее, замолкли разом. Тишина упала тяжко и нарочито.

– Здравствуй, Дианочка, – первая оправилась миловидная, и голос её стал сиропно-ласковым.

– Что, красавица, явно на танцы? – подхватила вторая, с прищуром.

Девушка медленно выдохнула дым им в сторону. Сквозь сизый занавес ее лицо было каменным.

– Идите вы все, – прошипела она с ледяной ненавистью, добавив отборное матерное слово. Чётко, громко, без тени стыда.

Она швырнула окурок под ноги, раздавила его каблуком.

Все, кроме миловидной, ахнули. Та лишь лицо переменила – будто сдернула маску. Взгляд стал плоским, каменным.

– Вот шалава!.. И в кого ж такая?..

Диана ускорила шаг. Сволочи. Родители – сволочи, эти сплетницы – сволочи. Плевать. Совковое поколение, мертвое.

И решила. Не к Верке. В «Бурлеск». В ночной клуб, где громкий бит заглушает мысли. Где в темноте можно наконец рассыпаться на частицы и забыть, как пахнет домашняя вонь – смесь обиды, старости и ремня.

***

Чем ближе к клубу, тем легче становилось на душе. Мысли отставали, как нищие у светофора. В кошельке шелестела тощая стипендия, но на вход хватало. А там… там найдется лох. Обязательно. Заплатит и за бар, и за ее улыбку. Жаль, толстопузые дядьки с деньгами здесь не водятся, их бы раскрутить… А так – одни нищеброды озабоченные.

Мысли разом порвал противный, дребезжащий писк. Диана вздрогнула. Но на экране горело: «Артём Сергеев. Агрономический колледж». На душе странным образом потеплело. Артём. Третий курс, здоровый, как медведь. Месяц как знакомы. Клеится, конечно. Зато его друг, Тимофей… Вот с Тимофеем целоваться – это да.

Конец ознакомительного фрагмента.