Чудо одно – что мы еще дышим. Дышим, пока не перестанем. И даже после – иногда. История эта – не история. Она – как дыра в стене, заглянув в которую, видишь другую стену, а за ней – тьму. Или свое отражение в ночном окне.

Он читал письмо. Бумага была тонкая, пахла общежитием, дешевыми духами и тоской. Пахла ею. Настей. Письмо было длинное, живое, а он уже два месяца не получал ничего. Только тишину. Тишина – это тоже ответ. Самый страшный.

Она писала про новую соседку, Светку. Про то, что Светка – с обложки, вся в татуировках, как шкура змеиная. И про ее дружков, которые пришли, пахнущие перегаром и чужим потом. Один из них, козел бесстыжий, полез к ней, Насте. А она его – раз! – по роже. Такую оплеуху влепила, что он с кровати свалился. Смешно, да? Смешно.

Потом Светка показала свое нутро. Гадкое, липкое. А ее козел, Виктор, этот деревенский приблудный пес, начал ей угрожать.

«Поймаем, – писал ее ровный почерк, – изнасилуем, порвем как британский флаг».

Стыдно было такое писать, стыдно. Но она включила диктофон. Умная девочка. Притворилась овечкой, соглашалась, дрожащим голосишком: «Да, Витя, я поняла, я буду послушная». А сама – прямиком к вахтерше, вызывать милицию.

Светку выселили. Куда – Настю не интересовало. Потом, позже, она встретила маму своей подруги, медсестру. Та шепотом, с наслаждением, сообщила сплетню: Светку отчислили, она уехала в Москву, вернулась и полгорода молодых ребят заразила сифилисом. Лежат теперь, язвы гниют. Хохма.

Денис дочитал и вздохнул. Вздох вышел тяжелый, из самой глубины, где уже поселился червь сомнения. Этот червь точил мозг, сверлил его насквозь, оставляя после себя липкие ходы из самых гадких догадок. Его отпустили.

Майор-замполит, Чернышевский, человек с мокрыми глазами и вечными поучениями, пытался уговорить остаться. «Ты командир, Косыгин, у тебя дар. Армия таких сгноит, а нам нужны».

Конец ознакомительного фрагмента.