Осень в городе – не время года, а состояние души. Сырость, въедающаяся в кости, и предзимняя тоска, что тянется, как плёнка на лужах. Василий Петрович Крутин, начальник хлебозавода, вошёл в свою трёхкомнатную квартиру в типовой «панельке». Тишина. На столе – клочок бумаги: «Вася, уехали к маме. Ужин в холодильнике. Света».

– Чёрт, – буркнул он беззвучно, сбрасывая кожаную куртку на стул. Забыл. Одиночество было не в тягость. Он, усталый сорокалетний мужчина с тяжёлым взглядом, налил себе ванну, взял пиво и газету. Любил так – в тепле, в тишине. Читал местные новости: «Мэр Крутин открыл новый сквер…Завод Крутина перевыполнил план…» Брат Константин везде, он везде. Система. Василий Петрович был её частью – винтиком покрупнее, смазанным деньгами и связями.

Жену он любил, вроде бы. Света – тихая, правильная, главный бухгалтер в администрации у брата. Но от этой правильности тошнило. В его мире – совещания, застолья, девочки, сами ложившиеся под начальника. Грех? Да был ли он грехом, когда все вокруг так жили? Совесть, если она и шевелилась, глухо дремала на дне, как старая рыба. Звонок в дверь прорезал тишину. «Соседи, чёрт бы их…

Открыл. На площадке – девчонка. Высокая, худющая, в потёртой куртке. Глаза огромные, испуганные.

– Тимофей… дома? – голос сорвался.

– Сын? Нет, уехал. А ты – Вика, да?

Она кивнула, сделала шаг назад.

– Заходи, погрейся. Он скоро, – голос у Василия Петровича стал бархатным, начальственным. Он взял её за локоть, втянул в прихожую. Дверь захлопнулась. Полчаса спустя она сидела в гостиной, допивая вторую банку дрянного пива, в которое он подлил водки «для сугреву».

– Тим… долго? – слова у неё заплетались.

– Его не будет, – тихо сказал Крутин, перемещаясь рядом. – Он в деревне. А ты… ты мне нравишься.

Конец ознакомительного фрагмента.