Серия «Легенды джаза»

Серия основана в 2008 году

В оформлении обложки использовано фото Павла Корбута.

В книге использованы фотографии: П. Корбута, К. Мошкова, из архивов В. Фейертага, Е. Котляра, джаз-клуба «Квадрат», интернет-портала «Джаз. ру».

© Фейертаг В. Б., 2024

© ООО «Издательс ко-Торговый Дом „Скифия“», издательство Фонда поддержки и развития музыкального искусства Игоря Бутмана, 2025

© Оформление. ООО «Издательско-Торговый Дом „Скифия“», 2025

Глава 1

«Гляди под ноги», «Будь внимательным», «Не глазей по сторонам» – это постоянные напутствия моей жены, когда я выхожу на улицу. У меня слабые ноги, мне уже немножко за девяносто, и хожу я с палочкой. Болят коленки. Артроз предпоследней степени, как говорил мой не очень разговорчивый хирург, требовавший, чтобы ноги постоянно были на холоде, в то время как остальные врачи утверждали, что нужно держать их в тепле. И еще мой эскулап сказал как-то: «Хватит ходить с палочкой, купите настоящие костыли с подлокотниками». Видел я на улице людей с костылями – и мужчин, и женщин. Инвалиды. А я очень не хочу быть инвалидом. Согласитесь, что палочка – это еще не признак беспомощности, а в некотором роде даже некий стиль, атрибут солидности, значимости.

Да, конечно, я хожу теперь медленно, внимательно, осматриваю трещины и ямки на недавно отремонтированном тротуаре. Раньше я не обращал на это внимания – рассматривал красивые фасады исторических зданий, улыбался, завидев туристический трамвай тридцатых годов прошлого века, или смотрел на небо (ждать ли дождя?) и, конечно, на людей вокруг меня – на рабочих, разгружающих ящики перед подвальным продовольственным магазином, на группы школьников среднего возраста, дисциплинированно переходящих улицу, ведущую к Русскому музею, на велосипедистов, развозящих продукты на дом в желтых квадратных ящиках с надписью «Яндекс», на скучающую группу ждущих автобуса, на привлекательных и красиво одетых мужчин и женщин. Это же нормально. Я помню, как однажды в Доме композиторов в Москве на Нежданной во время антракта, когда фойе уже опустело, я оказался рядом с Юрием Сеульским и Олегом Лундстремом. Мы о чем-то спорили, но вдруг мимо нас прошла молодая женщина, и мы, прервав нашу беседу, проводили ее глазами, а потом… дружно засмеялись. И я сказал Лундстрему: «Олег Леонидович, ну понятно, мы с Юрой еще в среднем возрасте, а вам-то как уже…» А Лундстрем, посмотрев на меня, улыбнулся и сказал: «Володя, если я перестану это замечать, значит я уже умер».

А теперь надо смотреть только под ноги. Самое неприятное – это тридцать три ступеньки на лестнице. Живу я на втором, но высоком этаже. Иду по проклятой лестнице медленно и осторожно. Чему же удивляться – возраст такой. Я уже пережил своих родителей. Отец умер в семьдесят семь. Пошаливало сердце. Утром нагнулся, чтобы завязать шнурки на ботинках, – и умер. Незадолго до смерти он простудился на охоте. Его предупреждали, что при стенокардии не следовало бы бродить по болотам, но он был азартным человеком и даже входил в комиссию по улучшению охотничьего хозяйства. Он рассказал мне, что в угодьях был полный бардак, пока не появился молодой директор. На очередном собрании новый босс предложил послать письмо Брежневу. Дескать, Леонид Ильич, вы заядлый охотник. Мы приглашаем Вас поохотиться в нашей области и посылаем Вам членский билет № 1. Письмо дошло до генсека. Через месяц появился ответ (разумеется, на бланке генсека): «Уважаемые охотоведы Ленинградской области, спасибо за приглашение и членский билет. Я с удовольствием приеду в ваши угодья, когда найду время. Леонид Брежнев». А дальше, размахивая этим письмом, молодой начальник добился того, чтобы выделили деньги для наведения порядка и даже одели всех егерей в новую форму. Отец считал себя причастным к этому событию и не собирался изменять своему хобби. Это его погубило. А мама умерла в восемьдесят восемь. В последний год она уже не выходила из дома, а если шла по коридору, то держалась за мебель, прижималась к стене, но была по-немецки дисциплинированна. Питание точно вовремя, четкое расписание на каждый прожитый день: в семь вечера в среду смотреть по телевизору концерт Рихтера, а в четверг в шесть вечера ванна, ужин всегда в восемь. И ежедневные разговоры по телефону с любимой старшей сестрой Луизой (я звал ее тетей Лилей). У тетушки был врожденный порок сердца, но она дожила до девяноста восьми лет. Причем в последние годы читала без очков французские романы в подлиннике и помогала внукам и правнукам решать задачи по алгебре. А вообще-то, она была, как и моя мама, пианисткой. Так что вроде бы мне есть на кого равняться. Главное, выходя на улицу, глядеть под ноги.

Моя концертная жизнь не прекратилась, но теперь за мной присылают автомобиль. Я веду концерты в Филармонии джазовой музыки, выбирая вечера, когда играет биг-бэнд, иногда где-то читаю лекции, навещаю редакцию «Скифия» и записываю в Филармоническом обществе Санкт-Петербурга «Джазовые портреты» для YouTube. И еще я готовлю джазовые сюжеты для радио. С 1996 года и по сей день. Дол сожителем оказалась программа «Полчаса с классическим джазом», а в середине первого десятилетия XXI века появилась сорокапятиминутка «У патефона Владимир Фейертаг». Насколько мои записи были эффектными, не могу сказать. Я их не слушаю – радиоточки и приемника у меня нет, – но начальство почему-то очень довольно и все мои попытки завершить эти программы отвергает. А Дом Радио, вообще-то, в двух кварталах от моего дома, не более двухсот метров.

Однажды, в один прекрасный день я сказал себе: «Хватит».

* * *

Дом Радио (угол Итальянской и Малой Садовой) – массивное красивое здание, некая смесь модерна и неоклассицизма. Три брата – Владимир, Валентин и Георгий Косяковы – строили его четыре года для Дворянского собрания, но во время Первой мировой войны в нем появился лазарет японского (!) Красного Креста и часть дома была отдана под церковь Николая Чудотворца. После революции дом отхватила организация «Пролетарская культура» (Пролеткульт). В нем поселились чиновники культуры и бездомные артисты, музыканты, фотографы. Некоторое время там размещался кинотеатр «Колосс», но в 1933 году появилось Ленинградское радио. Любопытно, что до начала войны там так и продолжали жить артисты и музыканты. Я прекрасно помню, как мама привозила меня туда навестить отца и бабушку (мои родители развелись за четыре месяца до моего рождения). У папы была комната не более чем 12–14 кв. метров и без окна. Это была часть коммунальной квартиры. Я знал и папиных соседей – артистическую семью Кузнецовых. Жена Анатолия Кузнецова-старшего Вера Садовникова запомнилась мне еще и потому, что она часто снималась в фильмах, всегда играла деревенских старушек.

Дом Радио несомненно играл значительную роль в создании ленинградской культуры. Мне известно, что некоторое время джаз-оркестром радио руководил Георгий Ландсберг. В 1936 году появился джаз Якова Скоморовского. В 1940 году оркестр возглавлял талантливый аранжировщик и композитор Николай Минх. Во время войны голос поэтессы Ольги Берггольц поддерживал жизнь узников трагической блокады, а в пятидесятые годы появились хор Григория Сэндлера, эстрадно-симфонический оркестр под руководством Александра Владимирцова. Мой перечень не полон, но я хочу еще раз подчеркнуть, что Дом Радио несомненно был крупнейшим центром ленинградской культурной жизни. К сожалению, два-три года тому назад здание выкупили для проектов талантливого молодого дирижера-модерниста Теодора Курентзиса. Радио запихали в скромный флигель, в который можно было попасть только через ворота соседнего дома. Целый месяц вывозили книги из богатой и уникальной библиотеки (их перевезли в Центральную Государственную библиотеку – в Публичку), разгромили нотную библиотеку и архивы. Мне удалось на два дня вытащить джазовые партитуры Ильи Жака, сданные в библиотеку в 1939 году, – семь инструментальных джазовых пьес. Напомню, что Жак был в конце тридцатых пианистом и аранжировщиком оркестра Якова Скоморовского, его песни пела и записывала на пластинки Клавдия Шульженко. Партитуры я передал Сергею Богданову, чтобы он их скопировал (мы же собираем джазовый архив). Видел я и библиотечную карточку: в 1940 году просмотрел эти произведения Николай Минх, возглавивший джаз-оркестр радио. Но музыку Жака Минх играть не собирался – ему важнее было записывать и пропагандировать собственные опусы.

* * *

Во флигеле студия звукозаписи находилась на третьем этаже. Не самая удобная лестница, но перила хотя бы есть. Прежде всего я зашел к Ирене, моему звукорежиссеру, и сказал примерно следующее: «Больше не могу – ходить к вам трудновато, да и передачи, как мне кажется, уже всем надоели. Материал по классическому джазу исчерпан, ездить к друзьям, чтобы выискивать компакт-диски, я уже не в состоянии, и так далее…» Ирена, мрачно взглянув на меня, сняла трубку и сказала: «Владимир Борисович хочет уволиться». Через минуту в маленькую студию завалилась «вся королевская рать»: директор, секретарша, редакторы, техники. Ну, не буду все это рассказывать. Согласились покончить с классическим джазом, но просили продолжить «У патефона». Стало легче. Все-таки эту передачу я могу создавать, используя уже готовые записи, да и появляться в студии могу не более, чем раз в три месяца.

* * *

Пытаюсь вспомнить: а когда же я впервые попал в это замечательное здание? По какому случаю я поднимался по царственной лестнице и вошел в храм – в Большую студию Ленинградского радио? Вспомнил. 1966 год.

Меня пригласил Александр Александрович Владимирцов. И история оказалась забавной.

Весной 1966 года клуб «Квадрат» во главе с Натаном Лейтесом проводил Второй ленинградский джазовый фестиваль. Владимирцов был председателем жюри, а я – его заместителем. Александр Александрович знал, что я окончил музыкальное училище при Консерватории (как композитор), что у меня был танцевальный оркестр и что я умел аранжировать и даже сочинять. «Может, вы что-нибудь принесете нам на радио?» Не помню, смутился я или обрадовался.

Это было весной. Летом я потратил неделю на поиски нотной бумаги. В продаже были только нотные тетрадки, а большие партитурные листы продавались лишь в магазине на Сенной площади и только членам Союза композиторов. Еще в конце пятидесятых, когда я был студентом музучилища, я пришел в магазин и помню, как сказал продавщице: «А как же мне стать композитором, если вы не продаете мне партитурные нотные листы?» Мой юмор не поняли, но сжалились и продали несколько листков.