Порой я сталкиваюсь с такими молодыми людьми, которые говорят мне, что они живут неинтересно. Они говорят мне, что сейчас время борьбы с всеобщим терроризмом, сотовых телефонов и мыльных опер. Они говорят мне, что моя молодость проходила в более замечательное время – время космических полётов на Луну, сексуальной революции, молодёжных движений и повальных раскрепощений разума наркотиками¹. Эти молодые люди завидуют мне. Меж тем, когда я был молод, я и не замечал, какое прекрасное время вокруг. Это сейчас, на склоне своих лет, можно всё вспомнить и рассказать тем, кому это интересно. Кстати, могу поделиться с вами, молодые люди, одной моей догадкой насчет молодости и времени. Мне кажется, что пройдёт лет эдак тридцать пять и вам, постаревшим и поседевшим, будут говорить, что ваша молодость прошла в довольно чудесное время. Ей-Богу, так оно и будет.

С самых ранних моих детских лет мой папа чуть ли не каждый день вдалбливал в мою голову, что наш род вампиров - довольно редкий и исключительный.

- Когда наши предки в старину жили ещё в Трансильвании, люди их очень боялись и уважали. Наши предки были знаменитыми! Вот так-то! – частенько говаривал мой папа.

- Так это ж было так давно, - пытался я ему возразить на это.

От этого моего пренебрежения к неувядающей славе нашего рода отец приходил в ярость и ставил меня в угол.

Папа хотел, чтобы я тоже стал редким и исключительным. Поэтому он не выпускал меня из замка и я не имел возможности общаться с человеческими детьми. У папы волосы на голове вставали дыбом, когда он мысленно представлял меня в обществе человеческих детей. Ведь они будут, разумеется, относиться ко мне, как к равному. А значит это, что мне в таком случае не избежать обид, ссор, тумаков и другого подобного, что частенько происходит в среде детей. Я считал, что ничего страшного в этом нет. Но только не мой папа.

- Они тебе не ровня, - внушал мне отец. – Они – люди. Понимаешь?

Я не хотел этого понимать. Зачем мне эта дурацкая редкость и глупая исключительность? Чтобы до конца свое жизни прозябать в нашем пустынном, сером и одиноком замке? Грозные и унылые портреты предков на стенах вселяли в меня колоссальную тоску. Попа полагал, что всегда следовал заветам нашего рода и поэтому прожил достойную жизнь. Я так не считал, но, конечно, вслух этого не высказывал. Относительно наказаний отец никогда не проявлял скупости. Я считал своего отца одиноким и никому не нужным. Я знал, что папе от этого приходилось весьма туго, я знал, что тайком печалится и грустит. Несколько раз папа говорил мне, что я удался больше в свою мать, чем в него. И тут он был, вероятно, прав. Моя мама тоже происходила из “редкого и исключительного рода”, но продолжателем этой редкости и исключительности не стала. Ей никогда не сиделось на месте. Достигнув совершеннолетия, она сбежала из дома. Папа никогда не рассказывал, как они познакомились и вступили в брак. Так же папа никогда не рассказывал, почему она его бросила и ушла. Но мне кажется, что опять тут не обошлось без “исключительности и редкости”. Некоторое время мама присылала мне на день рождения поздравительные открытки. На них каждый раз обратный адрес всегда оказывался новым. Похоже, мама исколесила весь мир, до такой степени ей не сиделось на месте. Потом это прекратилось. Я имею ввиду – поздравительные открытки. По этому поводу папа говорил, что тут произошло, несомненно, что-то одно из двух – либо мама загремела за решётку, либо её угораздило попасть в автокатастрофу. По его мнению, это справедливый финал для всякого, кто не следует заветам своего “редкого и исключительного рода”. В его словах можно было расшифровать скрытый намёк и на меня.

Что поделать… Таков был мой папа. К такому вот обществу принадлежала моя семья.

Пришло время получать мне образование. Для папы это оформилось в проблему номер один. Он и слышать не хотел о том, чтобы отправить меня в обычную школу. Мои робкие увещевания на него не действовали. Наоборот, они его злили.

Папа придумал выход. Он решил дать мне индивидуальное образование. То есть, попросту прибегнул к программе “обучения на дому”. Для родителей, подобных моему отцу, желающих уберечь своё ненаглядное чадо от тлетворного влияния общества его сверстников, это был самый оптимальный вариант. Я пришёл в ужас, когда узнал, что выдумал папа, но противоречить ему было бессмысленно, да и опасно для своего детского здоровья.

Тут позвольте кое-что добавить. Нанять педагогов на дом, в принципе, совсем не трудно, лишь бы фамильный бюджет выдержал эту нагрузку. Но в моём случае возникала ещё одна проблемка. Большинство педагогов прекрасно было осведомленно о нашей “редкости и исключительности” и поэтому отказывалось от предложения моего отца. Но папа был упорен в своём намерении и, всё-таки, отыскал для меня учителей, которым наша “редкость и исключительность” не внушала особой опасности. Для отца эта педагогическая смелость обошлась довольно дорого, но ради сохранения семейных заветов папа закрыл стоически на это глаза. К счастью, моё индивидуальное образование длилось весьма и весьма недолго. Этому поспособствовали некоторые печальные инциденты. Дело в том, что когда люди переходили порог нашего замка моего отца подчинял фамильный рефлекс – он начинал чувствовать сильную “жажду крови”. И до такой степени начинал чувствовать, что забывал о такой вещи, которая называется “здравый рассудок”. Отец подобрался к одному педагогу, потом ко второму, и только приготовился было взяться за третьего, как педагоги наконец-таки обнаружили, что их контингент почему-то заметно уменьшается с каждым новым “учебным” днём. Это вызвало с их стороны всякие нехорошие подозрения, вследствие чего их визиты разом прекратились. Да-а… папа “облажался”. Если бы вы видели, как он корил себя за эту свою опрометчивость, как он проклинал свой “фамильный рефлекс”, ставшего причиной облома моего “редкого и исключительного” образования. Факт покушения на человеческую жизнь и кровь его отнюдь не смущал, он считал это нормальной родовой привычкой.

Папе пришлось отдать меня в школу. Только совсем не в ту, в которую я хотел попасть. Папа отдал меня в школу закрытого типа, в школу-интернат для детей из элитных семей, которые традиционно полагали, что их отпрыски должны воспитываться и получать образование вдали от подрастающей плебейской массы. В таких учебных заведениях, помимо знаний, воспитатели и педагоги прививали нам всякие великосветские манеры – то есть, умение высокомерно задирать нос, не обращать ни на кого своего драгоценного внимания и ценить в этой жизни только свою личность. Любой молодой человек, выучившийся в этой школе, никогда бы не подал руки тому, кто висит над пропастью, дабы помочь ему и вытащить из этой пропасти. Вместо этого сей молодой человек не спеша подойдёт к ближайшему телефонному аппарату и позвонит в службу спасения. И пока она будет добираться, молодой человек станет спокойно себе смотреть на бедствующего и на пропасть, даже если служба спасения опоздает и этот человек сорвётся в пропасть.

Это были ужасные годы, воспоминания о том времени до сих пор приносят мне боль. Как же повезло тем детям, которые учились в обычной школе и после уроков могли возвращаться домой, где их ждали любящие родители. А вечером эти дети имели возможность гулять во дворе вместе с друзьями. Я завидовал таким детям. Я бы с удовольствием променял свою “исключительность и редкость” на такое замечательное обычное и простое детство.

Проучившись пять лет в начальной школе, я поступил в среднею, которая ничем не отличалась, только названием. А так – одну сменил на другую, на точно такую же. В ней я застрял на шесть лет. В итоге – одиннадцать лет своего детства и юности прошли для меня в казарменных условиях. Только во время каникул я мог вырваться из этого плена. Папа забирал меня в замок и я попадал в другую “тюрьму”. К сожалению, отец не замечал моего горестного положения, он был горд, он радовался, что его сын получает “подобающее воспитание”.

Но последние два года мне было немного легче. Дело в том, что у меня в школе появились друзья. По словам наших педагогов, этих юношей ожидает вполне весьма незавидное будущее, если они не образумятся и не возвратятся на путь истинный, с которого по своей глупой неопытности имели несчастье сойти. И я понимал, что имели ввиду наши педагоги. Эти юноши своим поведением подрывали устои нашей “блестящей” школы. Одного из них звали Эндрю. Это был неугомонный молодой человек, он тоже принадлежал к почётному и уважаемому семейству. Но это не вгоняло его в такую тихую и отчаянную тоску, как, например, меня. Вместо этого он жизнерадостно протестовал. По своему характеру он был бунтарь. Однажды он и несколько его приятелей устроили в школьном дворе митинг, выражая своё соболезнование только что убитому президенту США Джону Кеннеди. В нашем учебном заведении так поступать было не принято, школьному руководству это очень не понравилось. Эндрю хотели исключить, но дело замяли его родители. Его оставили и внесли в списки “неблагонадёжных и не подающих надежд учеников”. Сей факт нисколько не образумил Эндрю. Последние два года он ходил с длинными волосами и курил марихуану. О марихуане преподаватели, конечно, не знали, но длинные волосы их очень раздражали. Длинные волосы представляли для них угрозу, хотя они сами точно не могли сказать, какую именно. Ко мне Эндрю относился снисходительно.

- Ты – конформист, - обличал Эндрю меня. - Ты – неплохой парень, но у тебя нет настоящих идей и целей.

- А зачем нужны идеи? Цели? – спрашивал я его. И получал ответ:

- Ты этого не понимаешь. Идеи всегда нужны. Более того, идеи всегда существуют. Отсутствие всяких идей и целей – это тоже своеобразная в своём роде идеология, за которую многие люди умудряются проливать свою кровь.

Эндрю говорил так:

- Наш мир – дерьмо. И цена этому миру – дерьмо. И мы не имеем право замарать себя дерьмом.

Под самый конец шестого года средней школы Эндрю принял участие в демонстрации, участники которой требовали прекратить войну во Вьетнаме²