Утро. Ласковое солнце льёт тепло на землю. Витя вышел на крыльцо маленькой тщательно выбеленной избушки. Сел на ступеньку. Сзади, обняв его за шею, прижалась к спине маленькая белокурая девочка лет трёх, радостно глядя на мир голубенькими глазками. Мальчик стал разбрасывать крошки хлеба бегающим по двору голубям. Мать, выйдя из избы, забурчала, проходя мимо детей:

– Опять хлеб таскаешь голубям? Печь не успеваю…

– Они есть хотят. Они есть хотят! – жалобно проговорила девочка.

– Сейчас лето, корму им везде навалом. Кыш! – пугнула женщина голубей, махая руками, и принялась мыть тряпкой потёки на стекле окон от побелки.

Голуби поднялись, захлопав крыльями. В этот момент откуда-то сверху на отставшую птицу налетел сокол. На глазах у детей резанул когтями по шее и подхватил сизаря. Но не дремал и кот, сидевший на крыше. Он тоже присмотрел того же голубя. Ещё пёрышки из порванной птицы планировали в воздухе, а кот уже прыгнул на сокола. Голубь, вырвавшись, отлетел в сторону, а на земле закрутился комок из сцепившихся кота и сокола. В конце концов кот, жалобно мяукнув, нырнул в траву, а сокол как-то боком полетел на гумно.

Ваня бросился ко всё ещё трепыхающейся и бьющейся на земле птице. Лёжа на спине, она быстро сучила лапками, потом резко дрыгнула ими и затихла. Из разодранной когтями сокола шеи торчала красно-белым кольчатым шлангом её горловина.

– Что с ней? – спросила девочка. – Умерла? Умерла, – сама себе ответила и закрыла глазки руками.

– Сейчас душа из неё должна вылететь. Мама говорила, что душа есть и у птицы, и у человека.

– Душа, – протяжно повторила девочка.

– Да, душа. Мама говорила, что у птиц она похожа на них, а у нас – на нас похожа. Давай похороним голубя. А то если не похоронить, то душа не успокоится, будет мытарствовать.

Недалеко от дома они вырыли ямку, положили в неё голубя и долго не закапывали, смотрели на него, словно хотели увидеть, как вылетит душа из птицы. Но ничего не увидели.

– Кот напугал душу! – сделал вывод мальчик. – Я его за это за хвост оттаскаю. У, котяра! – пригрозил он.

Закопал ямку и притоптал землю.

– Иди к маме, а мне по делу надо, – приказал он сестре.

А сам побежал в вишняк. Раскопал там яму, достал банку из-под леденцов. Открыл её. В ней лежало сто рублей. Эти деньги дал ему отец на лыжи – предел его мечтаний.

Лыжи у него были, но самоделки – сделанные отцом из досок: толстые и короткие, с прожжённой дыркой посередине, в которую просовывался сыромятный ремешок. А под подмётки маленькими гвоздями прибит кусок резины. Но всё равно доска есть доска, хотя и с заострёнными носами. Самоделки только резали снег. Кататься на них можно было только по лыжне. На скользящей поверхности лыж не было ложбинки, как у фабричных. Поэтому при повороте они шли на раскат, выбрасывая снежное крыло и осыпая лыжника снегом.

У его друга Кольки были такие же лыжи, но его отец догадался распарить их в кипятке, а концы согнуть. Затем зажал их в самодельный зажим и выдерживал в таком положении три дня. После этого сделал выборку в подошве лыж. В результате Коля стал коноводить на горе. Первую лыжню всегда прокладывал он.

Ванюша завидовал ему. Вернувшись домой с катанья, бросал в сердцах свои «лапти-лыжи», как он называл их, в угол и, насупленный, шёл к отцу:

– Папка, загни мне носы у лыж и выборку на подошве лыж сделай! У Коли на лыжах они есть, а у меня нет. Он с любой горы съедет, а с крутицы боится. А будь у меня лыжи, как у него, я бы и с крутицы съехал.

– Погоди, сынок, вот заработаю я немного денег, куплю и тебе хорошие фабричные лыжи, – со вздохом обещал отец.

И Ванюшка ждал, но его терпение кончилось, когда к Сёмке, его однокласснику, приехал в отпуск брат-пограничник и привёз ему в подарок финские лыжи. От одного вида этих лыж у мальчишек от зависти даже в носах засвербело. После этого им не только кататься, – даже смотреть на свои самоделки не хотелось. А Семён на своих чудо-лыжах такое стал делать, такое! Проложил лыжню, где им и в голову не могло прийти – но длинному глубокому оврагу, который как бы впадал в речку шириной метров тридцать. Здесь Сёмкина лыжня плавно поворачивала на подъём оврага. Получился трамплин, метров пять высоты. На другом берегу был уклон, и лыжня по нему уходила в луг. Разгоняясь по оврагу, Семён летел с трамплина вверх. Поднимался метров на десять, складывался, плавно спускаясь, и, приземляясь, катился по лугу.

Ребятишки зачарованно смотрели, как он, проехав по лыжне, отряхивает лыжи от снега, постукивая их носами об наст. Белые крупицы снега сыпались с них мукой, а концы упруго вибрировали. А затем вообще начиналось нечто невообразимое. Семён становился на лыжах поперёк канавы и начинал приплясывать на них. Лыжи упруго пружинили, но не ломались.

– Семён, дай покататься! – умоляли его ребятишки.

– Ещё чего, сломаете. Свои надо иметь. Я вот захотел – и брат мне привёз, – снисходительно парировал Семён.

Он вообще стал на всех смотреть свысока. Ведь приходили в восхищение не только его сверстники. Частенько наведывались и взрослые, они, разинув рот, провожали его необыкновенный полёт с трамплина изумлённым взглядом. Приговаривали одобрительно: «Ишь, пострел, мал да удал, как птица летает!»

– А вы что, сорванцы? Небось, не можете так? – подначивали они стоявших тут же ребят.

– Да мы можем ещё лучше! – обиженно надувал губы Ванюшка. – Только лыжи у нас не те. И пояснял: – Лыжи Сёмкины длинные, палки бамбуковые, с кольцами. Они в снегу не тонут, поэтому он скорость набирает. Это не то что наши палки с гвоздями на концах. Они в щель попадают, застревают. И если рука на верёвочке, то её запросто может оторвать. А у Сёмки, смотрите, какая канавка глубокая на лыжах! Они в стороны не разъедутся. Снеговая полоска от них твёрдая, будто белый шланг, пополам разрезанный.

Ребятишки с трепетом брали эту спрессованную полоску снега, мяли её в руках, восхищённо приговаривая: «Твёрдая, почти как лёд!»

Только и разговоров было, что о лыжах, которые с трамплина способны были пролететь до тридцати метров. Семён даже зазнаваться начал. При встрече с ребятами подавал один палец вместо пятерни. И все послушно здоровались с ним за палец, заискивающе заглядывая ему в глаза. Да что малышня? Старшеклассники, и те прониклись уважением к Сёмке.

И всё же их не оставляла мысль, что надо бы и самим как-то перепрыгнуть через речку.

– Коля! – обратились они как-то к Ванюшкиному другу. – У тебя лыжи только чуть-чуть похуже, чем у Сёмки. Давай постарайся для пацанов. Надо утереть нос этому задаваке…

Подобралась ватага отчаянных ребят и пошла на трамплин. Первым разогнался Колька. Птицей взлетел он с трамплина, сделал в воздухе сальто через голову и воткнулся головой в береговой мягкий снег. Ребята со смехом вытащили его, оглушённого, плохо соображающего, залепленного с головы до ног снегом. Он хватался рукой за шею, из глаз у него текли слёзы. Впрочем, его жалкий вид нисколько не смутил других, по-прежнему рвавшихся к трамплину.

Вторым поехал Ванька. На скорости он взлетел вверх и тоже, сделав сальто-мальто, врезался головой в снег так глубоко, что из него торчали только лыжи. Конечно, если б он повнимательнее наблюдал за полётом Семёна, как он складывался в воздухе почти параллельно лыжам, то ему бы тоже удалось перелететь через речку. Но он этого не сделал и потому грохнулся в снег неподалёку от трамплина.

Это рискованное занятие прекратил местный охотник, который помог вытащить Ванюшку.

– Ну вот что, глухарь! – сурово произнёс он. – Ещё раз увижу, что прыгаешь, так вместо матери и отца высеку! Не хватало ещё тебе голову расшибить. Это только птица глухарь так с дерева в снег ныряет…

Так и приклеилась к Ванюшке кличка Глухарь. Обидно это было ему до слёз. Домой приходил со школы – туча тучей, ни с кем не разговаривал.

– Ты чего, сынок? – подошёл к нему как-то отец, ласково положил на голову руку.

Но он резко отдёрнул голову и залился слезами.

– Ты чего плачешь? – удивился отец.

– Ничего, из-за тебя меня Глухарём кличут.

– Глухарём? А причём же здесь я?

– А притом, что купил бы мне новые лыжи, так я бы через речку точно бы перелетел, а на твоих самоделках лишь опозорился: ткнулся головой в снег, как глухарь.

На другой день отец стал собираться на шабашку. Положил в мешок рубанок, фуганок, угольник, долото, стамеску, отборник.

– Пойду в дальнюю деревню, старый знакомый давно приглашал окна ему сделать, строиться собирается…

– Ты уж признайся, что из-за него, – улыбнулась мать, посмотрев на сына.

– Из-за него тоже. А что мы, хуже других? Вернусь, сынок, куплю тебе лыжи, – тепло пообещал он и, взглянув на жену, добавил: – Да и в дом кой-чего надо, шабалы тебе купить. Ты же у меня красавица, а ходишь…

Мать так и вспыхнула, довольная.

С нетерпением ждал его всю зиму Ванюшка.

Вернулся отец весной, весь в синяках. Мать ахнула:

– Что с тобой?

Дети также испуганно смотрели на него.

– Расскажу после, не при детях говорить об этом!

Отец достал две сторублёвки, одну отдал жене, другую сыну.

– Вот тебе на лыжи! – и так зашёлся в кашле, что показалась сукровица на губах.

Мать, зажав свою купюру в руке, бросила ревнивый взгляд на сына:

– Дай-ка посмотрю, что у тебя там за денежка, а то ведь штаны тебе надо купить, портфель тоже… С сумкой пора перестать в школу бегать. Да и валенки сваляли, надо их выкупить.

Ванюшка понял, что отцова денежка может к нему и не вернуться. Зажав её в руке, спрятал за спину.

– Не замай, мать, это на лыжи ему! – вступился за сына отец.

– Да ведь сам ходишь, как галах.

– Тебе говорят, не замай, живём не хуже других. Вылечусь – заработаю ещё.

Воспользовавшись моментом, Ванюшка шмыгнул во двор, вынул из кармана старую помятую коробку из-под леденцов, сложил купюру вчетверо и сунул её туда. Затем в углу сада руками вырыл ямку, положил на дно коробку, засыпал её и разровнял землю. Чтоб следов не было видно, раструсил листву. Твёрдо решил: никому не отдам, умру, а лыжи всё равно куплю!

А однажды услышал такой разговор отца с соседом:

– Семён, у кого на тебя зуб имеется? – спросил тот, остановившись у забора.

– Да ни у кого. А что? – притворился непонимающим отец, но затем усмехнулся: – Да ладно, всё равно узнаешь… Шёл я с шабашки. Надо было через наш лес идти. Можно и круголя дать через район, но это крюк – километров двадцать. Вот я и решил напрямую через лес. Знал, что могут встретить. Две сотни в носок запихал, а трояк в карман брюк для отвода глаз сунул. Иду, зашёл в лес, немного дрейфлю. Себя уговариваю: пронесёт. Пол-леса когда прошёл, успокоился. Но тут впереди вышел человек. Оглянулся я, а сзади ещё один. Сердце в пятки ушло. Всё, думаю, конец! Подошли – на головах чулки и только дырки на глазах. «Ну, мужик, выбирай: жизнь или кошелёк?» – говорит один. Струхнул я, но говорю спокойно: «Нету у меня, ребята, денег, вот только три рубля осталось». Достал их из кармана. Один сразу вырвал трёшку из рук: «A остальные где?» «Работу не закончил, хозяин деньги только на гостинцы дал. Да и выпил маленько…» «Точно, от него перегаром тянет», – принюхавшись, подтвердил второй грабитель.

И тут слышу голос из леса, вроде, знакомый мне. Кто-то прячущийся в кустах кричит: «Врёт он всё! Работу он закончил. Обыщите его!..»

Раздели меня догола, даже ботинки сняли, а вот носки снять

не догадались, но деньги-то были у меня в них засунуты. Видать, побрезговали: носки рваные, через дыры в них одна нога другой кукиш показывает… «Нету бабок у него!» – кричит один. «Бейте, пока не скажет, куда деньги дел!..»

И давай они меня метелить. Били долго и больно руками и ногами. Я упал, в комочек свернулся. Думаю, камнем стану, но не отдам, коли отдам – убьют, чтобы свидетеля не оставлять. Стою на своём: работу, мол, не закончил, хозяин дал денег только на гостинец. Наконец, перестали бить, поняли, что бесполезно. «А может, и правда, что денег нету, – говорит один грабитель. – Загубим душу ни за что, ни про что, – и признался: – Это твой сосед нам донёс на тебя…» Думаю: врёте – мои соседи не такие, чтоб с вами связываться. Со злости, верно, сказали, чтоб я на соседа всю жизнь обиду держал.

А они совсем подобрели, предложили: «Пить будешь?» Подумал: откажусь – убьют, и говорю: «Что ж, выпить можно. Оно во хмелю смелее Богу руку пожимать». Засмеялись. Полную стаканяку мне налили. Тяпнул я, не поперхнулся. Подождали, пока захмелею. И снова: «Куда деньги дел? В лесу бросил?» Я стою на своём: хозяин, дескать, деньги дал на гостинец. «Налейте, ребята, ещё, выпить охота, а денег нету». «Ишь, какой до чужого жадный! – даже удивились грабители. – Денег у него нету… А если были бы деньги, отдал бы?»

Чую, меня хмель разбирает. Так и тянет сказать: нет. Да благоразумие заговорило, ответил: «С деньгами по лесу не ходят». Переглянулись: «Ладно, мужик, забирай шмотки и чеши подобру-поздорову, пока не передумали». Мне бы не спеша, с достоинством одеться, но тут вдруг страх напал: а что, если кинутся носки проверять? От этой мысли качнуло, даже руки затряслись. Схватил я шабалы с тапочками – и бегом! Они вдогон улюлюкают: «Быстрей, а то догоним, с живого не слезем!» С меня хмель как рукой сняло, про боль в теле забыл. И понёсся я, как дикий лось. Выскочил на луг, что отделял лес от села, а там – мать честная! – светло как днём. Луна на небе тоже нагая: ни тени, ни тучки на ней. А из леса эхом: «Быстрей, догоним – с живого не слезем!»

Я – ходу! Аллюром пошёл. Вижу, доярка поутру на дойку идёт на ферму, что стоит на отшибе от села. Я к ней, на душе полегчало, страх сразу стал улетучиваться, но от испугу забыл, что я голышом. Наконец, сообразил, шабалами стыд прикрыл. Она увидела меня, как заорёт: «Караул, насилуют!»

Потом узнала меня, оскалилась белозубой улыбкой: «Семён, да ты, никак, с ума сошёл? Телешом бегаешь, женщин ловишь, иль тебе жены мало? Иль я тебе понравилась?» «Каких женщин, меня самого ловят!» – подумал я. В голове мысли роем. Ведь эта заполошная женщина своим криком может опять привлечь внимание бандитов. И потихоньку дёру от неё. А она кричит вдогонку: «Стой, Семён, погоди!» – и за мной. «Ну, думаю, одна беда не ходит. Прилипла ко мне. Я быстрей, она за мной. «Погоди, Семён, Христом Богом прошу!»

Тут уж я понёсся, как дикий джейран. Добежал до села. Не переведя дух, быстро шабалы на себя нацепил. Сердце ёкнуло. Думаю, вдруг деньги по дороге потерял? Пощупал – в носке. На сердце отлегло. А доярка подбежала ко мне, ртом воздух хватает: «Ты что, оглох? Тебе женщины не жалко? Одну меня бандитам оставил!» «А ты откуда знаешь, что там лихие люди?» – «А, по-твоему, от нормальных людей голышом из леса убегают? Я не глупая, догадалась…»

Она кричит на меня, а у меня страх возле села уже прошёл. Смех от её слов начал разбирать. Она подозрительно глядит на меня и так недоуменно спрашивает: «Да ты, никак, Сёма, со страха того?» «Да что ты, милая ты моя?!» – шагнул я к ней. Она как рванёт в сторону своего дома. Калитку проскочила и пулей в дверь! Только засов клацнул.