Глава первая

– Опять он дверь не закрыл!

Я вошёл в квартиру. Свет в прихожей горел. Я машинально выключил его. Мой вечный спор с отцом: он считал, что свет в прихожей должен гореть круглые сутки, а я настаивал, что в этом нет никакой необходимости. Так продолжалось уже… даже не помню сколько лет. Впрочем, это было не единственное противоречие между нами. Далеко не единственное. Но он мой отец, а я его сын. Так что приходилось как-то с этим, если не мириться, то, по крайней мере, сосуществовать.

В квартире стоял тот застарелый терпкий запах, который характерен для многих холостяцких жилищ, особенно, если там обитает человек немолодой. Этакая смесь «ароматов»: кофе, табачного дыма и грязных носков, – к которым в нашем случае неизменно примешивался запах перегара. Каждый раз, приходя домой, я невольно морщился от этого амбре, въевшегося, казалось, не только в стены, но и в каждый предмет мебели. Однако уже через минуту привыкал и переставал ощущать его.

Скинув кроссовки, я прошёл на кухню. В мойке, как всегда, громоздилась куча грязной посуды – отец каким-то образом в одиночку умудрялся перепачкать столько, сколько хватило бы на небольшую компанию, – а в центре стола возвышалась недопитая бутылка водки. Тщательно закупоренная.

– Ты где был? – послышался сзади хриплый голос отца.

Я обернулся. Он был одет. Видимо, опять заснул, не раздевшись. Спутанные волосы, когда-то бывшие каштановыми, а теперь пепельно-жёлтые; бледные щёки, испещрённые малиновыми прожилками; и пристальный взгляд прежде серых, а теперь почти бесцветных глаз из-под косматых полуседых бровей.

– В гостях, – коротко ответил я. – Доброе утро.

– «В гостях», – проворчал он, не поздоровавшись. – Шляешься всю ночь. Как потом работать будешь?

– Как-нибудь уж отработаю. У нас есть что-нибудь поесть?

Отец молча открыл холодильник и достал тарелку с аккуратно завёрнутыми в пищевую плёнку бутербродами, поставил её на стол.

– Кофе будешь? – спросил он.

– Ага! – ответил я, торопливо разворачивая бутерброд.

Отец ополоснул лежавшую в мойке турку и принялся готовить кофе. Я взглянул на часы: 7:30. В восемь надо кровь из носу быть на работе. Впрочем, до Центральной клинической больницы города Сызрани, где я трудился последние три года, было ровно двенадцать минут пешком, так что времени ещё достаточно.

Проглотив три бутерброда и запив их горячим крепким кофе, я поблагодарил отца и встал. При этом машинально, как это уже происходило не раз, схватив стоявшую на столе бутылку.

– Заканчивай это! – произнёс я, наверное, в стотысячный раз и, открыв бутылку, вылил её содержимое в раковину.

Отец молча наблюдал за этим и не произнёс ни слова. Только взял с подоконника пачку папирос – он всю жизнь курил только папиросы, – чиркнул спичкой и, сделав глубокую затяжку, выпустил в мою сторону струю густого дыма.

– И курить тоже бросай уже! – сказал я, отмахиваясь. – Так и до инфаркта недалеко.

Он ничего не сказал, а я вышел в прихожую и, натянув кроссовки, крикнул:

– Я сегодня на дежурстве.

– Знаю, – отозвался отец.

Уже на улице, торопливо шагая в сторону улицы Комарова, где находилась больница, я вслух ругал отца за его слабости и вредные привычки. Три года, что мы жили с ним, показали – говорить ему это в лицо бесполезно, только нервы портить. А поскольку нужно было куда-то всё это выплёскивать, я выплёскивал в пустоту, в воздух. Иногда, впрочем, задевая встречных прохожих, которые с недоумением, а то и с испугом, смотрели на меня, когда я, не замечая их, выдавал порцию каких-нибудь осуждений или даже ругательств, предназначенных отцу. Я знал, что он, докурив одну папиросу, примется за вторую, но её докуривать уже не станет, а затушит на половине. Потом достанет из загашника бутылку водки. Я периодически обнаруживал его тайники, но он умудрялся в нашей небольшой двухкомнатной квартире находить всё новые места, где можно спрятать выпивку от сурового сына. В принципе, дома пил он не много, поэтому одной бутылки ему хватало на несколько дней. Он даже шутил так: пью на троих, то есть на три дня. А потом выходил во двор, где его уже поджидали дружки-собутыльники, с которыми он, впрочем, почти не пил, но регулярно проставлялся. А к вечеру приходил домой и снова прикладывался к своей заначке, в культурной, как он говорил, обстановке.

Я не знаю, когда это началось. Я имею в виду, когда отец начал пить. Нет, он, конечно, никогда не был трезвенником, как и большинство врачей, – иногда выпивал, но в меру и, как правило, по какому-нибудь случаю. Пока я рос и мы жили вдвоём, я даже не помню, чтобы отец когда-либо был не то что пьяным, а просто навеселе. Кажется, он тогда вообще не пил. Разве что на Новый год да на свой день рождения – на мой он вместе со мной пил лимонад.

Мать ушла от нас, когда я был ещё совсем маленьким, так что я её даже не помнил. И даже не знал, как она выглядит, потому что ни одной фотографии матери дома не было. У меня был только отец. Отец-одиночка. Но меня это никогда не смущало. Конечно, в детстве я иногда спрашивал у него, где моя мама, на что отец неизменно отвечал, что она уехала в далёкую экспедицию и пропала. Когда я подрос, от «добрых» соседок я узнал, что на самом деле мать нас бросила – в один прекрасный день собрала вещи и уехала в неизвестном направлении. Почему она так поступила, в чём была причина её бегства, я от отца так и не добился и постепенно смирился со своей участью полусироты.

Окончив школу я уехал в Рязань и поступил там в медицинский. Отец настаивал, чтобы я поступал в Самарский медуниверситет, который он сам окончил, но мне хотелось перебраться поближе к столице. Пробиться в московский ВУЗ для меня казалось невозможным, поэтому я остановил свой выбор на Рязани. Впрочем, окончив РязГМУ имени Павлова с отличием, я всё же набрался наглости и попытал счастья в столице. И мне повезло – я поступил в ординатуру, успешно отучившись в которой, был принят на работу в одну из московских горбольниц на должность хирурга-травматолога. Надо сказать, что в ординатуре мне часто доводилось участвовать в операциях, связанных с черепно-мозговыми травмами, и я грезил в недалёком будущем стать нейрохирургом. Спустя год с небольшим такая возможность представилась. Пройдя дополнительный курс, я был допущен к человеческим мозгам. Поначалу всё складывалось неплохо, но потом…

Я посмотрел на часы: 7:59. Что-то дорога до работы в этот день как будто стала длиннее. Я отчётливо помнил, что, когда выходил из дома, было без четверти восемь, а значит, до больницы я должен был дойти к 7:57 – три минуты, чтобы подняться на второй этаж, дойти до ординаторской и надеть халат. Где, интересно, я потерял целых две минуты? Неужели я так задумался, что сбавил привычный темп до недопустимо медленного?

Я открыл входную дверь, ведущую в приёмный покой, миновал отделение и поспешно взбежал по лестнице на второй этаж. И нос к носу столкнулся с Чуйкиным, заведующим травматологическим отделением.

– Субботин? – строгим голосом произнёс он и демонстративно посмотрел на свои роскошные наручные часы.

Он всегда делал это демонстративно, отчего казалось, что он как будто хвастается своими часами, а не проверяет время. А хвастаться было чем – дорогой «Ролекс» смотрелся шикарно. Вот только возникал вопрос: на какие «шиши» завотделением городской, пусть и центральной, больницы купил себе такую роскошь? Впрочем, это не моё дело.

– В приёмном покое задержался, – соврал я и поспешил в ординаторскую.

– Я проверю! – крикнул мне вслед Чуйкин.

Поздоровавшись с коллегами, я накинул халат и сунул ноги в сиреневые кроксы. Я хотел купить чёрные или белые, но таковых на мою ногу не нашлось – в магазине сказали, что все разобрали, а когда привезут, неизвестно. Что поделать – сорок первый, как оказалось, самый ходовой размер. Так что пришлось мне довольствоваться сиреневыми, потому как мои старые кроксы окончательно развалились.

– А где Фёдор? – спросил я.

Фёдор – это мой ординатор. То есть молодой пацан, очкарик, насильно прикреплённый ко мне ординатурой. Я поначалу сопротивлялся, но потом понял, что в обладании собственным ординатором тоже есть свои прелести. Например, всю бумажную работу, а её в последние годы стало чертовски много, я благополучно скинул на Фёдора.

– Не дождался тебя, на обход пошёл, – усмехнувшись, ответил лопоухий весельчак Игорь, один из моих коллег-хирургов, у которого я принимал в этот день дежурство.

– Везёт же некоторым! – добавил Виктор, ещё один коллега, жуткий зануда. – Коль, ты бы мне его на время одолжил, а то у меня с отчётами полный завал.

– Обойдёшься, – ответил я и пошёл искать Фёдора.

Он действительно уже начал обход, внимательно изучая последние записи в историях болезни, выслушивая и записывая всё, о чём они ему вещали пациенты. Большинство из того, что он записывал, на мой взгляд, не имело никакого смысла, но мне не хотелось разрушать энтузиазм ординатора, поэтому я ничего ему не говорил, а лишь старался выделить из всей этой каши, самое важное.

– А, вот вы где, Фёдор Иванович! – воскликнул я, найдя ординатора уже в третьей палате.

– Доброе утро, Николай Павлович! – отозвался он и широко улыбнулся. – А я вот тут…

– Знаю, знаю. Ну, что, как у нас дела? – спросил я у лежавшей на крайней кушетке сухонькой старушки с переломом большеберцовой кости.

– Спасибо, доктор! Уже гораздо лучше.

Я пробежал глазами историю болезни и, не найдя ничего нового, повернулся к Фёдору:

– Ну что, тогда всё по плану.

– Понял, – ответил Фёдор, снял очки, торопливо протёр их краем халата и вернул на место.

– А скоро меня отпустят? – жалобным голосом спросила старушка.

– У вас есть, кому ухаживать за вами? – спросил я.

– Есть. Дочка есть. Она, правда, весть день на работе, но я и сама смогу…

– Сможете, конечно. Но, в любом случае, думаю, дня три вам ещё придётся у нас полежать.

– Три? Ну, хорошо. А то я…

Но я уже не слушал её и, пока она что-то говорила Фёдору, уже общался со следующей пациенткой, молодой, симпатичной женщиной, умудрившейся крайне неудачно свалиться со стремянки. Я как раз три дня назад делал ей операцию – собирал из осколков пяточную кость.

– Как себя чувствуете? – спросил я.

– Ничего, – ответила она. – Только болит ещё сильно.

– Немудрено. При такой травме. Но ничего, скоро пройдёт.

– Скажите, доктор, а я смогу после этого нормально ходить?

– Плясать будете! – уверенно сказал я и повернулся к следующей пациентке (их в палате было четыре).

Потом были ещё две мужские палаты, и снова женская. Закончив осмотр, Фёдор пошёл отдавать распоряжения на пост, а я вернулся в ординаторскую. Там ещё никого не было, и я уже собрался растянуться на диване, чтобы поваляться до планёрки, которая у нас почему-то называлась конференцией. Для солидности, наверное. В это мгновение дверь распахнулась и в ординаторскую вошла Катя, медсестра.

– Доброе утро! – проворковала она.

– Давно не виделись, – буркнул я.

– Ну, зачем ты так, Коля?

– Катюш, ты чего хочешь?

– Я ни…