Вера Семеновна

Кто вообще придумал, что девушки в платьях ходить должны? Кому конкретно мы должны? Пусть мне покажут этого умника!

Резко захлопнутая дверь обрывает очередной скандал, и я слетаю по лестнице, только дробно стучат подошвы ботинок по ступенькам. Хоть из дома беги, честное слово. Но я не побегу, потому что я сильная девочка, так папа говорил. Перед глазами он — как живой, когда я видела его в последний раз. Папа…

Дверь подъезда резко раскрывается, выпуская меня в летний день нашего городка, притулившегося на самом краю стремительно разрастающейся «столицы нашей Родины». Жара еще не вступила в свои права, рано я выскочила, но продолжать крики никакой возможности не было. И смысла, положа руку на сердце, тоже. Мама считает, что у меня нет стыда, я — что у нее нет сердца. И еще много чего нет, с тех пор как не стало папы.

Самым главным в жизни человеком был именно он. Он меня учил не бояться, стоять на своем и не сдаваться. Он поднимал меня, когда я падала, и радовался, когда побеждала. Папа… Три года минуло с тех пор, как мне сказали, что нет его больше на свете. Забрала его у меня Родина. Он был офицером и остался им навек, а я… Я помню его слова, его «так надо», его руки, обнявшие меня в последний раз. Я все помню, а вот мама забыла. Очень быстро она забыла того, кто был для меня смыслом всей жизни.

Папа… Полгода после его гибели прошло всего, когда она привела в дом другого. «Теперь это твой папа». И я тогда взорвалась, конечно. Подойди она иначе, да и он поведи себя по-другому, кто знает, как сложилось бы. А «новый папа» решил начать со страха, ну и получил в ответ. Теперь у нас война. Три года у нас дома такое вот, отчего я квартиру домом и не считаю. А в прошлом году умерла бабушка, и стало совсем плохо — спрятаться негде.

Я должна возвращаться в квартиру, спать вполглаза, потому что ни на грош отчиму не доверяю, да и маме тоже, а я девушка и… Ясно что, учитывая особенно, что в папу я красавицей удалась — светло-русые волосы, голубые глаза, реснички длинные. Еще два года и стукнет мне восемнадцать, тогда смогу хоть куда убежать. По слухам, даже в армию можно, хотя девушке там ой как трудно может быть. Но «дома» еще хуже. Так что…

Автобус номер три подходит к остановке, и я, разумеется, бросаюсь к нему. Сейчас увезет он меня на станцию, а там электричка в Москву. Сяду на Цветном бульваре в тишине и буду писать продолжение романа своего. Прямо на телефоне и буду, представляя себя там, в моей истории. Я фэнтези пишу, в славянском сеттинге, и вроде бы даже неплохо. Фанов больше, чем хейтеров, значит, выходит неплохо.

Не слишком я люблю сленг, потому что папа был против. Он всегда говорил, что язык засорять незачем, а устав гарнизонной службы заменит любой сленг. Да, устав я знаю, ведь столько времени рядом с папой была, и даже разок в танке запиралась по детству. Ну и знаю я тоже много, только в современном мире в танкисты мне вряд ли светит, так что надо другую специальность выбирать.

Завтра в школу еще, последний экзамен у меня, десятый класс закончу, и только год останется. По слухам, в одиннадцатом сплошное повторение и пугание аттестацией итоговой. Разное в школе говорят об этом, так что, как папа говорил, «достоверной информации нет». Ну нет, так нет, сама узнаю, куда я денусь? Отчим, кстати, поползновения свои к тому, что он воспитанием считает, прекратил после того, как я пригрозила. Ремнем он меня пугать вздумал, тоже мне. Папа считал, что девочек бить нельзя, поэтому мог сделать стыдно простым разговором. А этот… «коммерческий директор», прости господи. Какой он директор, если с людьми в моем лице говорить не умеет?

— Проездной, — сообщаю я нестарой еще тетке со злым усталым взглядом. Ей ругаться хочется, хоть с кем-нибудь, но меня она не тронет.

Сегодня мать моя прицепилась к штанам. Вытряхнуть меня из штанов — задача нетривиальная именно из-за того, что я себя в безопасности не чувствую. Это не я такая умная, а психологиня школьная. На редкость хорошим человеком оказалась и помогла понять многое. Ну и папину смерть пережить, ведь я после известия просто застывшей была, замершей. Вот она меня взамен мамы и отогревала.

Так вот, психологиня школьная бумагу выправила, чтобы у наших идейных новых идей не возникало. А сегодня мать с чего-то прицепилась, как будто других поводов поскандалить нет. А мне и привычнее в штанах, и удобнее, ведь с детства, когда с папой по танкам лазила, удобно было. Вот я себя в юбке, пытающейся в танк или бронемашину залезть, вообще не представляю. Что на нее все же нашло?

Необычная придирка, долгое время не придиралась именно к юбке, точнее, к ее отсутствию. Значит, здесь что-то нечисто и надо понять, что именно. Вот пока еду, постараюсь понять, потому что любые изменения в окружающей среде могут таить опасность. Зачем маме нужно, чтобы я обязательно в юбке оказалась?

Мысли в голову лезут не самые приятные, а учитывая степень моего доверия, так хоть домой не возвращайся. Кстати, мысль интересная. Полиция, если что, только на третий день искать примется, все же я не малолетка уже — шестнадцать лет. Значит, сначала попытается связаться, а там я и высказаться могу. И мама знает, что дури у меня хватит. Если меня хорошенько разозлить, то у меня много чего хватит, как у «бардака»1^[1]с отключенными тормозами.

Моя остановка. Выхожу, внимательно глядя себе под ноги, потому что дураков хватает, и направляюсь к первой платформе, откуда на Москву электричка уходит. Не прямо сейчас, а в принципе. Так вот, отчего я ей в платье нужна? Какие есть варианты? Как учил папа, раскладываю в голове по полочкам: то, о чем я подумала — это раз; схватить и содрать, чтобы никуда не делась — это два, а что еще? Воображение пасует, потому что в голове только варианты касательно непосредственной опасности крутятся. Вот и электричка.

Пустенькая она сегодня, что очень мне даже нравится. Усаживаюсь к окошку, продолжая размышлять на тему сегодняшнего скандала. Мать завелась с места в карьер. Я однажды видела, как танк дернули тросом, а он на второй передаче стоял и пошел вперед. Просто с нуля, и внутри никого. Так вот и мама сегодня — сидела я, завтракала, она сначала по-людски себя вела, а потом вдруг как заорет! И вот это самое непонятное.

Электричка отходит от станции, а у меня уже голова гудит от размышлений. Ничего не понятно все равно, и логичного объяснения тоже не вижу.

* * *

Люблю истории про попаданок. И читать, и писать тоже, потому что представляю себя на месте этой девушки, которой повезло. Вот совершенно точно повезло, ведь сказка вокруг — царь с царевнами, особенно с Несмеяной, а еще школа есть, в которой всему научат. И балы, и любовь… А у моей героини еще появляются близкие, которые ее понимают.

Я сижу в сквере, пишу историю в телефоне, а вокруг дети играют, бабушки отдыхают, на меня с подозрением поглядывая, а одна с интересом смотрит. Я их вполне понимаю — сидит девушка взрослая, что-то быстро на телефоне набирая и только время от времени слезы вытирает. А как тут не плакать, если моя героиня, в романе, который пишу, родных обретает? Сейчас еще немного попишу, а потом озабочусь обедом. Денег у меня немного есть, потому как в библиотеке я работаю, помощником библиотекаря формально, а фактически меня часто «на хозяйстве» оставляют, отчего я много книг уже прочитала.

Мама пыталась запретить, даже в библиотеку ходила, но Вера Семеновна, наша главная, дама принципиальная, потому натыкала мать мою носиком в Трудовой кодекс. Именно поэтому я могу себе позволить не унижаться, деньги на что-то нужное выпрашивая. Да, телефон у меня не самый лучший, и одежда в большинстве своем военного пошива, зато на свои деньги купленная. Нет у них надо мной власти, и бесит это мать мою неимоверно. Не любит она договариваться, ну и я уже тоже.

Расписываю я, как героиня моя учится колдовать, а ее за это согревают. И подруги у нее есть, и даже… Эх, папка. Тяжело вздохнув, с трудом справляюсь с собой, ведь на людях плакать я себе не позволяю, а хочется уже сильно. Одна я на свете, получается, ведь если доверять некому, то так и выходит. Подруг у меня нет, кроме Варьки, но уехала она с родителями на Север куда-то, только в интернете и переписываемся. И хоть близки мы друг другу, но расстояние влияет.

Телефон, одежда, финансовые возможности — это все на иерархию в классе влияет, а у меня все свое, вот и выходит, что не престижно со мной дружить. Темы платьев меня не интересуют, вне школы одежда у меня из военного магазина, благо знают меня с тех пор, как папа… Привыкла я к ней и ни за что не сменю. Вот и сейчас рубашка, штаны, берет, мое каре полностью укрывающий. Я бы совсем «под мальчика» постриглась бы, но в школе есть такая Евгения Станиславовна, завучем промышляющая. Вот она выест мозг, если я так постригусь, так что лучше не буду опыты на своей нервной системе ставить, мне и так хватит.

Вот написала я обязательный минимум на сегодня. Где-то прочитала, что нужно обязательно в день тысячу слов писать, даже в день своих похорон. Это нужно для того, чтобы писать хорошо, а кому ж не хочется хорошо писать? В издательства же абы кого не берут, а хочется, чтобы книгу издали. И прославиться тоже, чем я хуже одной зарубежной писательницы, правильно?

Поднявшись на ноги, направляю стопы свои к ближайшему магазину, как бы он ни назывался. Мне всего-то нужно хлеба ржаного кусочек и кефир. Очень даже сытно получается и недорого, потому как деньги надо беречь. Ржаной хлеб папа очень любил, поэтому я только его ем. Вот иду я, главу наново читая, и думаю о том, что язык повествования медленно в современную жизнь переходит. Еще немного и буду я изъясняться, как сказочный персонаж. Смешно, согласна…

— Так, Сиротина, — слышу я знакомый голос, из мыслей выпрыгивая буквально.

— Здравствуйте, Вера Семеновна, — отвечаю я нашей главной библиотекарше, неизвестно откуда здесь возникшей.

— Здравствуй, Лена, — царственно кивает она. — И куда стопы свои направляешь? — речь у нее такая певучая, старыми словами полная, отчего слушать ее одно удовольствие, даже когда ругается.

— В магазин, — признаю я очевидное.

Вероятность появления здесь Веры Семеновны, по-моему, где-то совпадает с вероятностью пролета бабы Яги на ступе. Откуда она здесь? Почему меня окликнула, да еще и с такими удовлетворенными нотками? Непонятно совершенно, но я стараюсь быть максимально вежливой изо всех сил — от нее много чего в моей жизни зависит, и знает она это.

— Я так полагаю, за обедом, — проницательно произносит главная библиотекарша. — Ну-ка, пойдем со мной, военная.

— Есть, — в тон ей отвечаю я, лишь затем поняв, что совершенно серьезно она меня военной назвала.

— Муж мой сорок лет в армии отслужил, — объясняет мне Вера Семеновна, неизвестно куда ведя. — Уж я на вас насмотрелась.

— Я из-за папы… — тихо произношу в ответ, потому что не хочу обманывать, когда можно этого не делать.

— Из-за папы, — кивает она, поворачивая в проулок какой-то.

Я иду за ней, ведь ссориться со своей начальницей просто так идея очень плохая. Очень я от нее завишу, потому что маме и отчиму не доверяю совершенно. Я и есть стараюсь не дома, чтобы не отравили, потому что кто их знает. Не верю я им. А вот Вера Семеновна меня в подъезд старого дома запускает, но ничего не объясняет, при этом отчего-то не могу я себе представить, что она меня сейчас топором и в рагу. Хочу, но не выходит отчего-то.

Она меня явно домой ведет, но вот с чего вдруг такая доброта, не понимаю я. С другой стороны, если хоть корочку хлеба даст, то меньше денег потрачу, ведь у меня все финансы рассчитаны и планирование жесткое. А вот в то, что Вера Семеновна отравить может, я не верю. Вот и иду за ней покорно, и так же спокойно в квартиру ее захожу.

Прихожая выглядит как из сказки: ажурные линии комода, телефон старинный на отдельной стойке стоит, как в музее, даже вешалка, на которой я берет пристраиваю, необычно выглядит. Поэтому я замираю на месте, а наша главная библиотекарь только вздыхает, но ничего не говорит, будто привыкнуть мне давая, лишь затем на дверь справа показав.

— Руки мыть и за мной, — звучит это приказом, а у меня в душе будто расслабляется что-то, отчего желание поплакать с новой силой меня охватывает. — Поешь и потом поплачешь.

И вот от этой фразы все понимающей пожилой женщины я снова замираю. Кажется мне в этот миг, будто бабушка ожила, ведь узнаю я. Интонации у нее в точности, и взгляд очень похож, поэтому я безропотно в дверь, ведущую к удобствам, вхожу. И вот тут все то же самое — чугунная ванна, которую я только на картинках видела, унитаз просто монументальный, с цепочкой, сверху спускающейся, краны… Действительно, будто время вспять тут лет на сто отмотано.

Необычно очень даже.