Глава 1. Бабочка и булавка

Воздух в мастерской был густым и сладковато-едким, как всегда. Запах формалина, дубленой кожи и тления – его родная стихия. Запах правды. Грэг провел пальцем по лезвию скальпеля, проверяя остроту. Идеально. Свет зеленой лампы выхватывал из полумрака его руки и тушку молодого филина на столе. Движения его пальцев были точными и выверенными. Он не бальзамировал смерть. Он сохранял последний вздох.

Внезапный дребезжащий звонок разорвал тишину. Грэг вздрогнул, и кончик скальпеля дрогнул, оставив на коже птицы едва заметную царапину. Раздражение, острое и холодное, кольнуло его под ребро. Он никого не ждал.

Медленно вытерев руки о грубый холщовый фартук, он двинулся к двери.

В раскрытую дверь ворвалась струя холодного ночного воздуха и… она.

Женщина. Лет двадцати пяти. Ее нельзя было назвать просто красивой. Скорее, интересной. Широко расставленные глаза цвета старого коньяка смотрели слишком прямо и чуть насмешливо. Темные волосы цвета выгоревшего вина выбивались из небрежного пучка. В руках она сжимала небольшую картонную коробку.

– Грэг? – ее голос был низким, с легкой хрипотцой.

Он кивнул, изучая ее так же, как изучал все живое: оценивая форму, пластику, потенциал.

– Мне сказали, вы можете… сохранить моменты, – она улыбнулась, и в уголках ее губ заплясали ямочки. Улыбка была колючей, но чертовски притягательной.

– Входи, – коротко бросил он, отступая вглубь. – Осторожнее с полками.

Ее взгляд скользнул по рядам застывших существ. Лисы, зайцы, ястребы с расправленными крыльями. Они смотрели на нее стеклянными глазами.

– Жутковато, – констатировала она без тени осуждения. – Как музей прекрасных смертей.

Что-то щелкнуло внутри Грэга. Большинство либо ахали, либо брезгливо морщились. Эта – нет.

– Что вы хотите сохранить? – спросил он, возвращаясь к столу.

Она протянула коробку. Внутри, на мягкой вате, лежала бабочка-махаон. Крылья цвета весенней листвы и спелого абрикоса. Изумительная. И мертвая. Одно крыло было надломлено.

– Я нашла ее на подоконнике. Она не улетела. Просто… осталась. Меня зовут Каролина. – сказала она.

Имя – Каролина – прозвучало странно знакомо.

– Я не хочу просто рамку под стеклом. Я хочу, чтобы она выглядела так, будто вот-вот вспорхнет. Прямо сейчас. Но у нее не хватило на это сил. Чтобы в самой позе читались и надежда, и провал. Вы понимаете?

Грэг поднял на нее глаза. Внезапно и совершенно. Он всю жизнь ловил момент между жизнью и смертью, а эта женщина только что сформулировала это точнее любого искусствоведа.

– Это сложнее, – сказал он. – Нужно создать не симметрию, а напряжение.

– Вы справитесь? – ее взгляд стал прямым вызовом.

– Я все могу, что касается смерти, – без тени иронии ответил Грэг.

Он взял со стола тончайшую стальную булавку.

– Основа. На ней все держится.

Неожиданно для себя он взял ее руку. Его пальцы, только что работавшие с мертвой плотью, обхватили ее запястье. Кожа была удивительно живой, теплой, пульсирующей. Он повернул ее руку ладонью вверх и легонько, почти не касаясь, провел кончиком булавки от запястья к основанию пальцев.

– Вот так… по линии напряжения. Понимаете? Не застывшая, а почти живая.

Каролина не отдернула руку. Она замерла, ее дыхание стало глубже. В мастерской воцарилась тишина, в которой было слышно биение двух сердец.

– Да, – прошептала она. – Я понимаю.

В ее глазах он увидел не страх, а возбуждение. Опасность. Предвкушение.

Грэг отпустил ее руку. Прикосновение длилось секунду, но в густом воздухе повисло нечто осязаемое. Контракт был заключен. Не только на бабочку.

– Когда будет готово? – голос ее снова стал хриплым.

– Через три дня.

– Я вернусь.

Она вышла, не оглянувшись. Но ее запах – кожи, дорогих духов и чего-то тревожного, электрического – остался.

Грэг стоял несколько минут, глядя на закрытую дверь. Потом его взгляд упал на хрупкую бабочку. Он взял ее в руки, ощущая почти невесомость.

«Каролина», – произнес он про себя.

Он оглядел свою мастерскую, это идеальное царство мертвых форм. Чучела смотрели на него стеклянными, ничего не выражающими глазами.

Впервые за долгие годы его безупречный мир показался ему невыносимо скучным. И самым интересным объектом в нем вдруг стала та, что только что ушла за дверь. Живая, опасная и непредсказуемая.

Он вернулся к столу, к незаконченному филину. Но пальцы не слушались. Перед ним стоял образ. Образ надломленной бабочки и женщины, которая просила сохранить не смерть, а неудавшуюся жизнь.

И мысль, острая, как кончик его скальпеля, пронзила мозг: а что, если препарировать не птицу, а эту странную, колючую жизнь? Чтобы добраться до самой сути.

Глава 2. Перформанс для одного зрителя

Три дня в мастерской витал ее запах. Грэг ловил его то у стола, то у двери, и каждый раз рука непроизвольно тянулась к бабочке под стеклянным колпаком. Он выполнял работу с болезненной скрупулёзностью. Тончайшая проволока создавала иллюзию взмаха, а надломленное крыло стало частью композиции – знаком хрупкости. Это был не просто экспонат. Это был рассказ. Ее рассказ.

Она пришла вечером третьего дня, ворвавшись в душное пространство мастерской с энергией ночного города. На ней были узкие кожаные штаны и объемный свитер, сползший с плеча. Глаза блестели.

– Ну что, мастер, готов мой портрет? – губы были ярко подкрашены.

Он молча указал на колпак. Каролина подошла медленно, затаив дыхание. Наклонилась, и от ее дыхания запотело стекло.

– Боже… – это был не слово, а выдох. – Вы поняли. Именно так.

Она выпрямилась, и в ее взгляде было что-то новое – уважение.

– Я должна вам заплатить.

– Не надо, – отрезал Грэг. Ему было противно думать, что этот момент можно оценить деньгами.

Каролина улыбнулась своей колючей улыбкой.

– Тогда я заплачу по-другому. Я даю перформансы. Сегодня – для вас.

Он хотел отказаться, но слова застряли в горле. Любопытство оказалось сильнее.

Она отошла в центр, в свободное пространство между стеллажами. Грэг остался у стола, скрестив руки. Поза защитная, наблюдательная.

Она вытащила из сумки тюбики и банку с густой белой глиной. Быстрыми, резкими движениями она начала наносить ее на лицо, шею, руки. Это был не танец, а ритуал. Глина ложилась неровным слоем, скрывая черты, создавая новую, примитивную маску. Потом она взяла тюбик с золотой краской и провела несколько резких линий.

Движения, которые последовали, не были красивыми. Это была серия судорожных поз, падений на колени и резких подъемов. Она изображала агонию. Рождение и смерть одновременно. Она терлась плечом о бетонный пол, оставляя золотые полосы, ее дыхание срывалось на хрип.

Грэг смотрел, не двигаясь. Его таксидермистский мозг анализировал анатомию каждого движения, но на сей раз логика дала сбой. Он видел не просто тело. Он видел сырую, неприкрытую боль. Ту самую, которую он консервировал в других, но которую сам избегал.

Она подползла к нему почти вплотную, запрокинула голову. Глина на ее лице треснула, обнажая в трещинах живую кожу. Ее глаза, дикие и блестящие, впились в него.

– Что Вы чувствуете? – прошептала она.

– Ничего, – солгал он. Он чувствовал все. Отвращение и влечение. Ужас и восторг.

Она медленно поднялась, встала к нему так близко, что он чувствовал тепло ее тела. Она взяла его руку – ту самую, что три дня назад держала булавку.

– Вы лжете, – выдохнула она. – Вы чувствуете то же, что и я. Желание остановить это. Заморозить. Превратить в экспонат.

Она прижала его ладонь к своей груди. Сквозь слой глины он почувствовал бешеный стук ее сердца. Дикий, пугающий ритм жизни.

И тут Грэг сломался. Его контроль рухнул.

Он не потянул ее к себе. Его движение было более животным. Он резко высвободил руку и, вцепившись пальцами в ее волосы, оттянул ее голову назад, обнажая горло. Он прижал ее к себе, чувствуя, как хрупкое тело выгибается в арку.

– Да, – прошипел он ей в ухо, и его голос звучал чужим. – Я хочу это остановить. Я хочу знать, что у этого внутри.

Каролина не сопротивлялась. Она издала короткий звук, похожий на стон, – но в нем слышался триумф.

Их первая близость была там же, на полу, заляпанном глиной и краской. Это не была нежность. Это была тихая, яростная борьба за доминирование. Он пытался зафиксировать, обездвижить, как он делал с птицами. Она извивалась, кусала его губы, доказывая, что она живая, что ее нельзя остановить.

Когда все кончилось, в мастерской стояла гробовая тишина. Они лежали на полу среди инструментов. Грэг смотрел в темный потолок, чувствуя, как по его коже стекают капли ее пота. Он чувствовал опустошение и странное унижение. Он потерял контроль. И самое ужасное – ему это понравилось.

Каролина поднялась первой. Молча собрала вещи. У двери она остановилась и посмотрела на него. Ее лицо в потрескавшейся маске было похоже на лик древней богини.

– Теперь ты мой, Грэг, – тихо сказала она. – Потому что ты захотел меня разбить. А я не разобьюсь.

Дверь закрылась. Грэг продолжал лежать на полу, чувствуя, как холод бетона проникает в кости. Рядом с ним лежала золотая булавка для насекомых, согнутая пополам. Он не помнил, когда это произошло.

Он отравился. И антидота не было. Он понимал это с ясностью, от которой застывала кровь: охота началась. И он был одновременно и охотником, и добычей.