Этот травелог, написанный во время археологической экспедиции в Тибет, привлёк моё внимание концептуальной рамкой. Француз Виктор Сегален решил задокументировать в нём сразу два путешествия: духа и тела. Озвучивает своё намерение он красиво:
Ему хотелось не просто зафиксировать «антагонизм двух миров», но и вообще прочувствовать отношения между воображаемым и реальным. Где они расходятся, где совпадают и как друг на друга воздействуют? В тексте, конечно, описываются лобовые столкновения того и другого, но часто речь заходит о более эфемерных и трудноуловимых материях. Вроде изменений в восприятии пути — до его начала; в начале, середине и конце; после его конца.
О пространстве рассказчик думает в категориях покорения. Если он не первым вступает в такие-то пределы, то в его глазах они лишаются своей «непорочности». Ему противно даже возвращаться уже пройденным маршрутом обратно домой. Для него крайне важны разнообразие и новизна, потому что в них он видит источник наслаждения.
И это главное, почему реализация замысла мне понравилась не так сильно, как я надеялась (к слову о лобовых столкновениях). Существует какая-то грань, за которой стремление к удовольствию оборачивается свинством. В книге есть фрагмент о том, почему лошадей рассказчик ценит больше, чем носильщиков. Одна из причин — автономность последних; ему было бы удобнее и приятнее, если бы носильщики были его рабами. И это даже не всё, чего он там наговорил. С точки зрения чистоты и интенсивности удовольствия он оценивает и других людей, особенно женщин, и пространство. И, возможно, культуру Китая и Тибета.
В первой главе ставится вопрос, «разрушается воображаемое от столкновения с реальным или, наоборот, укрепляется». Когда человек настолько сосредоточен на себе и своих фантазиях, то достучаться до него реальности может быть сложно.
У сплетения воображения и реальности здесь есть дополнительное измерение, которое становится видимым благодаря предисловию и послесловию. Экспедиция проходила в 1914-м году, и во время неё до Сегалена дошла весть о начале Первой мировой. Из-за Первой мировой экспедицию пришлось прекратить. О войне в «Эскападе» нет ни слова. Здесь рассказчик отправляется в обратную дорогу после того, как встречает юного себя. Раскопки если и упоминаются, то так завуалированно, что как будто тоже нет. Других европейцев с рассказчиком будто бы и не было. Это значит, что слой воображаемого в книге толще, чем может показаться. Как сказать, что книга — автофикшн, не говоря, что книга — автофикшн.
Допускаю, что автор не застревал в собственной голове так же основательно, как рассказчик. Я зацепилась за историю о том, что Поля Клоделя, служившего в Китае консулом, Сегален упрекал за нежелание учить китайский. Сам он китайский учил и мечтал о синологии. Наверное, это говорит о какой-то базовой готовности поддерживать с реальностью контакт. И страдать тоже.
Не знаю, подрывают ли обстоятельства создания «Эскапады» её суть.
Знаю, что понятия воображаемого и реального могут подсветить, почему одни травелоги мне нравятся больше, а другие меньше. Воображение может быть и заслонкой от действительности, и инструментом её понимания, и источником утешения, и всем сразу (в разных пропорциях). Мне интересно размышлять о связях вымысла с условно объективным миром. Я далеко не всегда вижу их в негативном свете. Но ситуации, в которых первое скорее что-то отнимает у второго, чем что-то к нему прибавляет, вызывают тревогу. Таких ситуаций в «Эскападе», по-моему, многовато.
При этом язык у книги местами так чудесен, что некоторые отрывки хочется выучить наизусть.
В размеренном ритме дороги день ото дня будет проявляться антагонизм двух миров: порожденного нашим сознанием и явленного реальностью, того, о чём мечтаем, и того, что делаем; того, что желаем, и того, что получаем; станет осязаемым различие между поэтической метафорой покорённой вершины и изнурительным пешим восхождением на гору; между ручьями рифмованных строк, образующих потоки александрийского стиха, и реками, что впадают в море и теряются там без следа; между крылатым танцем мысли и монотонным шаганием по дороге.
Ему хотелось не просто зафиксировать «антагонизм двух миров», но и вообще прочувствовать отношения между воображаемым и реальным. Где они расходятся, где совпадают и как друг на друга воздействуют? В тексте, конечно, описываются лобовые столкновения того и другого, но часто речь заходит о более эфемерных и трудноуловимых материях. Вроде изменений в восприятии пути — до его начала; в начале, середине и конце; после его конца.
О пространстве рассказчик думает в категориях покорения. Если он не первым вступает в такие-то пределы, то в его глазах они лишаются своей «непорочности». Ему противно даже возвращаться уже пройденным маршрутом обратно домой. Для него крайне важны разнообразие и новизна, потому что в них он видит источник наслаждения.
И это главное, почему реализация замысла мне понравилась не так сильно, как я надеялась (к слову о лобовых столкновениях). Существует какая-то грань, за которой стремление к удовольствию оборачивается свинством. В книге есть фрагмент о том, почему лошадей рассказчик ценит больше, чем носильщиков. Одна из причин — автономность последних; ему было бы удобнее и приятнее, если бы носильщики были его рабами. И это даже не всё, чего он там наговорил. С точки зрения чистоты и интенсивности удовольствия он оценивает и других людей, особенно женщин, и пространство. И, возможно, культуру Китая и Тибета.
В первой главе ставится вопрос, «разрушается воображаемое от столкновения с реальным или, наоборот, укрепляется». Когда человек настолько сосредоточен на себе и своих фантазиях, то достучаться до него реальности может быть сложно.
У сплетения воображения и реальности здесь есть дополнительное измерение, которое становится видимым благодаря предисловию и послесловию. Экспедиция проходила в 1914-м году, и во время неё до Сегалена дошла весть о начале Первой мировой. Из-за Первой мировой экспедицию пришлось прекратить. О войне в «Эскападе» нет ни слова. Здесь рассказчик отправляется в обратную дорогу после того, как встречает юного себя. Раскопки если и упоминаются, то так завуалированно, что как будто тоже нет. Других европейцев с рассказчиком будто бы и не было. Это значит, что слой воображаемого в книге толще, чем может показаться. Как сказать, что книга — автофикшн, не говоря, что книга — автофикшн.
Допускаю, что автор не застревал в собственной голове так же основательно, как рассказчик. Я зацепилась за историю о том, что Поля Клоделя, служившего в Китае консулом, Сегален упрекал за нежелание учить китайский. Сам он китайский учил и мечтал о синологии. Наверное, это говорит о какой-то базовой готовности поддерживать с реальностью контакт. И страдать тоже.
Не знаю, подрывают ли обстоятельства создания «Эскапады» её суть.
Знаю, что понятия воображаемого и реального могут подсветить, почему одни травелоги мне нравятся больше, а другие меньше. Воображение может быть и заслонкой от действительности, и инструментом её понимания, и источником утешения, и всем сразу (в разных пропорциях). Мне интересно размышлять о связях вымысла с условно объективным миром. Я далеко не всегда вижу их в негативном свете. Но ситуации, в которых первое скорее что-то отнимает у второго, чем что-то к нему прибавляет, вызывают тревогу. Таких ситуаций в «Эскападе», по-моему, многовато.
При этом язык у книги местами так чудесен, что некоторые отрывки хочется выучить наизусть.