© В.О. Пелевин, текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Описанные в книге люди, события и обстоятельства – вымышлены. У героинь и героев нет конкретных прототипов в реальном мире. Любые утверждения об обратном являются провокацией или хайпом.

Всякое сходство с экстралингвистической действительностью случайно. Любая попытка обнаружить в книге какие-то намеки и параллели является вредительством.

Высказывания и мнения героинь и героев, их стихи, проза, слоганы, видения, галлюцинации и идеологемы не выражают позицию автора, не являются его прямой речью и служат исключительно целям выпуклой лепки художественно убедительных образов.

Попытки литературных критиков, либеральных спикеров, народных вождей, мировых правительств, масонских лож и сатанинских культов спровоцировать автора на полемику или гневную отповедь обречены на провал. Автор не микробиолог и выходит пахать только к курьерскому.

seth

we should explore the biological consequences of time travel. it would be amusing to calculate the rate of evolution of a population (or a mutant) that can travel in time^[1].

(из мэйлов Эпштейна)

Wirklich, ich lebe in finsteren Zeiten!^[2]

Bertolt Brecht

Возвращение Синей Бороды

Начнем с цитаты из разбираемого автора.

«Закон Вэнса гласит: то, что legacy media объявляют теорией заговора, через пять лет делается экзотической версией реальности, через десять – допускается как вероятная возможность, а через пятьдесят – становится неоспоримым историческим фактом…»

Нам не известно о существовании подобного «закона», даже если понимать под ним просто шутку вроде правила Мерфи, по которому бутерброд падает маслом вниз. Перед нами, скорее, язвительная вариация на тему окна Овертона, описывающая манипуляции с общественным сознанием и эволюцию наших представлений о возможном.

Окно Овертона – это принцип, по которому немыслимое постепенно вводится в обиход через обсуждения, вбросы, провокации, искусство и делается в конце концов нормой.

Так было, например, с женским избирательным правом в девятнадцатом веке, так происходит прямо сейчас со многими табуированными прежде идеями (наш автор, кстати, предлагает протащить «дамочек» через окно Овертона в обратную сторону, оставив право голоса только для женщин, зарегистрировавшихся в качестве военнообязанных – увы, не все гуманитарии помнят, откуда военнообязанные берутся).

Книга К. П. Голгофского «Возвращение Синей Бороды», краткое изложение которой последует ниже, сама по себе является примером похожей манипуляции восприятием: то, что казалось немыслимым в ее начале, представляется банальным в конце.

Это уже не первый и даже не второй случай, когда мы знакомим подписчиков «Синопсиса для VIPов» с изложением гипердлинных романов Константина Голгофского. Исходники в оригинальном виде не особо доступны занятому читателю из-за огромного размера (в «Синей Бороде» больше трех тысяч страниц) и громоздкого справочного аппарата, размещаемого автором прямо в пространстве романа.

Голгофский, тем не менее, считается одним из титанов русской конспирологической мысли – его идеи часто интересны и необычны. Поэтому мы в очередной раз выходим собирать колючки смысла на мутных просторах его прозы (а в этот раз еще и поэзии).

Романом это сочинение можно назвать лишь условно.

Да, в нем есть четкая и понятная сюжетная линия, но она не столько скелет, на котором гармонично нарастает плоть художественного высказывания, сколько вешалка, где К. П. Голгофский размещает свои не имеющие особого отношения к сюжету впечатления, размышления и сентенции (в роман даже включены другие литературные произведения – повесть, эссе и короткая поэма).

Часто эти вкрапления многословны, утомительны и заумны. Но, как по-семинарски острит наш автор, «из оратории логос не выкинешь». Голгофский уверен, что создает таким образом новаторскую литературную матрицу, которую возьмут на вооружение писатели будущего. Посмотрим, Константин Параклетович – нам что-то не верится.

Собственно сюжета здесь хватает в лучшем случае на повесть. И если читать «Синюю Бороду» в оригинале, главную линию можно вообще вскоре потерять в джунглях авторских отступлений.

Это не традиционный роман, а пастиш, салат – не только с излишествами, но и с отсутствием элементов, которые принято считать обязательными. Тем не менее, рыхлая раздутая фактура придает тексту своеобразное очарование. В этот гипнотический омут можно нырнуть в любом месте – и вынырнуть в любом другом. На некоторых маршрутах вы даже не поймете, при чем тут Жиль де Рэ – зато узнаете что-то еще.

У художественных текстов часто бывает два этажа. Во-первых, сама история, которую рассказывает автор (многим читателям довольно ее, и это нормально). Во-вторых, невидимая надстройка над сюжетом: то, что автор дает понять.

Если художник не возводит второй этаж специально, это не значит, что его нет – самое смешное как раз и случается, когда надстройка возникает неосознанно и рассказывает про автора или эпоху нечто такое, что не входило в архитектурный план.

С Голгофским, конечно же, не так. Наш автор определяет свой опус несколькими способами: поток сознания на конечной остановке, Улисс перед высадкой на Остров, и так далее. Он в курсе того, что делает.

Увы, но второй этаж «Синей Бороды» оказывается настолько массивнее первого, что здание в результате рушится. Роман Голгофского – это огромная смысловая руина: пустырь, заросший чертополохом цитат и заваленный обломками отступлений. Сюжетная линия видна в этом хаосе только с большой высоты.

Приступая к пересказу этого монументального опуса, мы решили держаться именно сюжета, ненадолго отвлекаясь вместе с автором, когда это необходимо для понимания авторского видения, сохранения исходной структуры текста – или в случаях, когда Голгофский пытается донести до нас особо важную для него мысль. Наш сильно сокращенный пересказ местами даже напоминает триллер. Изначальный текст не таков.

Некоторые считают, что главные жемчужины романа спрятаны именно в его закоулках. Но для большинства читателей огромные по размеру отступления Голгофского похожи на непроходимую топь.

Мы сделали все, чтобы перекинуть через нее удобные и безопасные мостики для наших уважаемых подписчиков. Читатель может быть уверен, что любое отступление, куда он ныряет вслед за автором, кончится уже через пару страниц.

Сразу уточним, что мы не разделяем ни философию автора, ни его взгляды на историю и культуру, ни его пафос. Мало того, мы полагаем многие из идей К. П. Голгофского токсичными, а некоторые из его формулировок – граничащими с ненавистной речью.

Мы могли бы удалить подобные перехлесты, но их анализ позволяет создать объективный и противоречивый образ автора – историка и философа, стоящего на перекрестке идеологий, влияний и культур, и не всегда успевающего за сменой парадигм, рамок и правил нашего кипящего мира.

Именно в этом, на наш взгляд, и заключена главная ценность книги, ставшей, независимо от авторской воли (и рассказываемой истории), своеобразным духовным портретом взыскующего истины русского интеллигента в суровом интерьере эпохи.

Цель нашей компиляции – компактная репрезентация «Синей Бороды» для бизнес-элиты, высших менеджеров и членов их семей, желающих комфортно и быстро ознакомиться с актуальными манифестациями духа и интеллектуальными прорывами эпохи для последующего обсуждения за обедом в хорошем обществе.

В книге Голгофского идет речь о главных ньюсмейкерах мирового цирка и их жутких тайнах, так что запрос на такую работу определенно есть.

«Быстро», когда речь идет о Голгофском – это все равно медленно. Так устроен исходный текст. Кроме того, из-за высокой стоимости подписки некоторые из клиентов обижаются, когда наши синопсисы выглядят чересчур схематично. Поэтому мы попытаемся, насколько это возможно, сохранить мрачное обаяние первоисточника даже в сокращенном пересказе.

* * *

Структурно «Синяя Борода» весьма похожа на предыдущий талмуд Голгофского – «Искусство Легких Касаний». Это тоже отчет о расследовании, и снова весьма специфическом. Оно не сводится к сбору фактов. Многое основано на трансфизических прозрениях автора, подтвердить или опровергнуть которые так же невозможно, как оспорить истинность «Розы Мира», созданной другим русским духовидцем почти век назад.

Альтернативное авторское название «Синей Бороды» – «Голубоватый Свет Истины». Оно, как нетрудно догадаться, было отвергнуто российскими издателями по нормативным соображениям (смысл его, однако, вовсе не связан с ориентацией в сфере влечения – и сделается ясен позже).

Начинается «Синяя Борода» почти так же, как и прошлый роман. Голгофский приезжает на свою дачу в Кратово, где живет с супругой Ириной, дочерью покойного генерала ГРУ (тот был соседом Голгофского, а теперь две дачи соединены в один впечатляющий своими размерами комплекс).

Ирина – продвинутая молодая женщина с духовными запросами; она увлекается различными практиками, и, пользуясь размерами доставшегося ей имения, устраивает на своей даче некоммерческие ретриты, где собираются девы из московского бомонда (Голгофский считает это просто экстравагантной формой социализации, но не возражает). У Ирины для практик выделен специальный зал, где у генерала Изюмина прежде был крытый корт.

Ирина всячески пытается приобщить своего хмурого мужа к «поискам истины» на медитативном коврике, но чаще всего наталкивается на ироничный отказ. Дело не в косности Голгофского – он открыт новому, просто не может долго сидеть, скрестив ноги; даже на специальной скамеечке у него через несколько минут начинают болеть колени. Поэтому различные випассаны и шикантазы не для него (или он так думает).

Сейчас, однако, другая ситуация. Ретрит не совсем обычный. Голгофский замечает, что гости Ирины в просторных тренировочных костюмах лежат на спине на удобных мягких матах, часами не делая ничего – во всяком случае, понятного внешнему наблюдателю. Иногда они начинают плакать; иногда смеются.

Между ними бегают две привезенные Ириной из Дубая помощницы-индуски, которых называют «фасилитатор» и «ситтер». В зале горят ароматические свечи. Мерцают подсвеченные кристаллы, висят венки цветов. Весь день играет музыка – в основном этническая и ритуальная. Африканские барабаны, записи нативных ритуалов, горловое пение.

Голгофский приводит длинный плейлист (видимо, взятый у жены), из которого нам знакомы только саундтреки Вангелиса и Ганса Циммера, так что перечисление мы опустим.

За ужином жена объясняет, что участники ретрита заняты так называемым «холотропным дыханием». Его изобрел известный психонавт Станислав Гроф, когда рекреационное использование ЛСД было запрещено законом; целью было найти легальную и безвредную практику, способную вводить в глубокие психоделические состояния.

Техника «холотропного дыхания» незамысловата. Лежащий на спине человек глубоко дышит, делая вдох сразу же после выдоха. Это продолжается несколько часов. Несмотря на крайнюю простоту, метод приводит к интересным результатам.

Гипервентиляция снижает уровень углекислого газа в крови и повышает кислород, что изменяет механизм кровоснабжения мозга (Голгофский посвящает несколько страниц описанию церебральной вазоконстрикции – если выражаться проще, это сужение мозговых сосудов).

Оно действительно может приводить к измененным состояниям сознания – ярким образам, неожиданным воспоминаниям, эмоциональным всплескам. Возможен также транс (в разрешенном законодательством смысле) – но, в отличие от ЛСД-трипов, подобный эффект не гарантирован и зависит главным образом от участника. И еще, конечно, от созданной фасилитатором атмосферы.

– Уж дышать-то Госдума не запретит, – шутит жена Ирина.

Голгофский осторожно отвечает, что не следует недооценивать инициативность законодателей или принимать их за дураков. Вместо запрета дышать они могут, например, обязать граждан делать паузу между выдохом и вдохом, что сделает холотропное дыхание противоправным. Затем он интересуется, какого эффекта хотят добиться участники. Ирина объясняет, что опытный и крайне дорогой фасилитатор этого ретрита помогает… вспоминать прошлые жизни.

Это якобы достигается через подбор музыки и кристаллов на алтаре: розовый кварц, селенит, обсидиан и особенно лабрадорит, который, по мнению фасилитатора, важнее всего для прорывов в прошлое – маленький его кусочек участники держат в руке или кладут около головы.

– И что, кристалла в руке достаточно? – спрашивает Голгофский.

– Важнее всего намерение, – отвечает жена. – Кристалл – это просто ключ. А почему ты сам не попробуешь, Костя? Время еще есть…

Голгофский отшучивается, но он уже заинтригован. Вечером он наводит справки в сети – оказывается, жена сказала правду. Многие участники подобных радений (обронив как бы по ошибке это словцо, Голгофский тут же вскакивает на него верхом и уносится в длинное отступление о хлыстах и их связях с английской разведкой) – так вот, многие адепты холотропного дыхания действительно были уверены, что им удалось вспомнить отрывки прошлых жизней.

Сам основатель метода Станислав Гроф, безусловно, верил в такую возможность. Но он оговаривался, что подобные переживания могут также быть символическими или архетипическими и отражать работу подсознания, а не фактические прошлые жизни.

Следующие два дня Голгофский прогуливается мимо переделанного в ретритный зал корта и заглядывает внутрь, следя за процессом. По вечерам он смотрит свой любимый китайский мультфильм «Непревзойденный клан Та» – по пять серий за вечер. Этот сериал, по мнению автора, вдохновляет на духовные подвиги. На третий день Голгофский решается. Прослушав краткое напутствие фасилитатора, он берет полированную пластину лабрадорита, зажимает ее в кулаке и ложится на один из матов.

Разумеется, перед тем как описать свой опыт, наш автор уделяет пару страниц этому минералу, получившему название от канадского полуострова. Лабрадорит красив – полыхает синими и зелеными отсветами при вращении в руке. Эзотерики считают его камнем защиты, интуиции и духовного пробуждения, создающим связь с подсознанием. Но погружаться вместе с Голгофским в глубины эзотерической геологии мы не станем.

Голгофский принимается глубоко дышать, удерживая внимание на сжатом в кулаке камне. Довольно скоро его начинают посещать воспоминания о прожитой жизни.

Некоторые приятны: успехи в учебе, ранние интеллектуальные свершения и прозрения, важные знакомства, первые мастерок и фартук в стройотрядовском рюкзаке…

Другие содрогания Мнемозины горьки: Голгофский вспоминает, как из последних сил плясал лезгинку на нефтяном корпоративе, и на глазах его выступают слезы.

Каждый раз он по совету фасилитатора представляет, что его рука сжимает пылающий каменный нож и отсекает отвлечения. Проходит еще полчаса, и буря в сознании утихает. Голгофского охватывают покой и отрешенность. Глаза его закрываются сами, и тогда перед его мысленным взором возникает Ангела Меркель.

Она испугана и куда-то бежит. Голгофский понимает, что уже в трансе: ему ясен источник ассоциации, однако вместо того, чтобы отсечь ее лабрадоритом, он устремляется за Ангелой с громким лаем. Это кажется ему смешным. Ассоциация плавно переходит в другую – Голгофскому начинает казаться, что он гонится за ангелом. Но ангел вдруг останавливается, ударяет в землю древком знамени (которого миг назад не было), и видение Голгофского трансформируется самым поразительным и даже страшным образом.

Вокруг древнее поле битвы, заваленное трупами. Куда-то перебегают кучки латников – в их перемещениях не заметно никакого смысла. Вдали видна желто-серая громада средневекового города. Бухают бомбарды, поднимаются плюмажи синего дыма. Свистят арбалетные болты. Изредка над головой жужжат тяжкие каменные ядра.

Все изменилось – кроме одного. Ангел, ударивший знаменем в землю, по-прежнему на месте. Знамя в его руке – это теперь как бы ось новой реальности.

Голгофский видит на развевающемся белом полотнище слова «Jhesus Maria». Он различает на ангеле сверкающие латы. Ангел поворачивает к нему лицо, ободряюще улыбается, и Голгофский понимает, что перед ним молодая девушка, наряженная рыцарем.

По ее улыбке Голгофский догадывается, что девушка его узнала. Он хочет что-то сказать, но в этот миг ей в плечо вонзается арбалетный болт, она кричит, и Голгофский ощущает такую скорбь и боль, словно стрела ранила его самого. Он направляет коня к раненой (только здесь Голгофский замечает, что сидит на коне), и в этот момент видение пропадает.

Голгофский открывает глаза. Над ним склоняется ситтер.

– Breathe deeply! – говорит она с индийским акцентом. – You’re doing wonderful!^[3]

Постепенно дыхание Голгофского восстанавливается. Он хочет продолжить опыт, но ситтер и фасилитатор убеждают его завершить сессию и отдохнуть.

– Надо хорошо выспаться, – говорит на ломаном русском фасилитаторша. – Вы отдали всю энергию за ваш день. Спать, спать! Заряжай батарейка.

Голгофский поднимается и идет в свою комнату. Его ноги трясутся. Фасилитатор права – у него достает сил только на то, чтобы принять душ и забиться под одеяло.

Всю ночь ему снятся необыкновенно яркие сны, продолжающие увиденное. Описанию видений прошлого посвящено множество страниц. Рискнем ужать их до одного абзаца: Голгофский видит сцены из средневековой феодальной жизни, где сам он – то военачальник в латах, сражающийся бок о бок с девой, сжимающей белый стяг, то пышно разодетый богач, сорящий деньгами и услаждающий себя самыми экзотичными способами, то кающийся узник, чью жизнь обрывает петля…

К утру, после множества криков, пароксизмов и падений с кровати, Голгофский уже знает имя прекрасной девушки, сражавшейся рядом с ним.

Это Жанна д’Арк.

Он знает также и свое собственное имя: сир де Рэ, маршал Франции, аристократ, сподвижник Орлеанской девы – и один из самых страшных злодеев, которых видело человечество.

* * *

Голгофский не слишком-то верит во множественность жизней (хотя и не отрицает такую возможность). Он, скорее, реинкарнационный агностик – ему свойственно ироничное отношение к вопросу, замечательно выраженное в набоковской цитате:

«Я терпел даже отчеты о медиумических переживаниях каких-то английских полковников индийской службы, довольно ясно помнящих свои прежние воплощения под ивами Лхассы…»

Даже амбассадор холотропного метода Гроф подчеркивал, что следует быть крайне осторожным – не всякое яркое и необычное переживание можно считать проблеском памяти о прошлых жизнях. Но в видениях Голгофского есть что-то, не дающее ему успокоиться и забыть про случившееся, сочтя его просто галлюцинацией.

Что именно? Голгофский пытается объяснить:

«Достоверность ощущения. Когда я глядел на крестьян, я видел их как свой добрый люд… Я чувствовал себя сеньором… Я ощущал себя христианином… И это были не просто мысли, это были фундаментальные константы другой реальности…»