Личный взгляд на момент управленческого сбоя

28 мая 1987 года не был для меня отвлечённой датой из политической хроники или будущей строчкой в учебнике. Я находился внутри этого дня – не как наблюдатель со стороны, а как участник процессов, которые обычно остаются за пределами публичного внимания. Этот день имел свою официальную оболочку, свои ритуалы, свой тщательно выстроенный смысл, и вместе с тем – свою скрытую, неотрепетированную развязку, проявившуюся внезапно и почти физически ощутимо.

Утром и днём я работал переводчиком на международном форуме организации «Международные врачи за предотвращение ядерной войны» (International Physicians for the Prevention of Nuclear War). Москва в те дни принимала врачей из разных стран – представителей профессии, для которой война является не предметом стратегии и не продолжением политики, а массовым разрушением тел, психик и социальных связей. Это был разговор не о сценариях и балансах, а о последствиях, которые невозможно компенсировать, локализовать или «выиграть». Ядерная война в их языке не рассматривалась как крайний вариант конфликта – она рассматривалась как предел, за которым исчезает сама возможность медицинской помощи, управления и восстановления.

Этот язык резко контрастировал с привычной политической и военной риторикой эпохи. В зале не говорили о паритете, сдерживании или стратегическом равновесии. Говорили о том, что медицина бессильна перед массовыми радиационными поражениями, что никакие службы здравоохранения не выдержат масштабов катастрофы, что сама идея «ограниченной» ядерной войны является логическим противоречием. Это был разговор о границах – не государственных, а биологических и цивилизационных.

Среди гостей форума был полковник ВВС США Роберт Боуман (Robert Bowman) – фигура для советской аудитории нетипичная и потому особенно показательная. Он не принадлежал к пацифистским движениям и не был профессиональным активистом мира. Он происходил из самой военной системы, против логики которой в тот момент и выступал. Боуман участвовал в разработке американской программы стратегической оборонной инициативы (Strategic Defense Initiative), получившей в СССР публицистическое название «Звёздные войны». Он знал эту программу изнутри – как инженер, офицер и аналитик. Именно поэтому его последующая критика звучала не как идеологический жест, а как профессиональный вывод.

Я переводил его выступление. Это накладывало особую ответственность: нужно было не просто передавать слова, но сохранять точность аргументации, логику сомнений, холодную трезвость оценок. Боуман говорил о технологических иллюзиях, о соблазне веры в абсолютную защиту, о том, что любая система противоракетной обороны не отменяет уязвимость городов и людей, а лишь создаёт опасную иллюзию управляемости катастрофы. Его критика исходила не из гуманистических абстракций, а из понимания внутренних механизмов военного планирования.

В этот момент я особенно остро ощущал двойственность происходящего. С одной стороны – официальный международный форум, санкционированный, одобряемый, встроенный в риторику «нового мышления» и разрядки. С другой – разговоры, которые по своей сути подтачивали сами основания военно-стратегического мышления второй половины ХХ века. Я находился между языками, между системами, между логиками – и понимал, что перевожу не просто текст, а симптомы глубокого сдвига.

Тогда я ещё не знал, чем завершится этот день. Но уже в первой его половине было ясно: 28 мая 1987 года – это не просто дата форума или профессионального мероприятия. Это был день, в котором официальные декларации, профессиональные сомнения и реальная практика государства начинали сходиться в одной точке. И эта точка ещё не была видна, но напряжение уже накапливалось.

* * *

Слова, которые уже не убеждали

Боуман говорил без нажима и без эффектов. В его интонации не было ни трибунной патетики, ни полемического азарта. Он говорил так, как говорят люди, слишком хорошо знающие предмет, чтобы позволить себе упрощения. Его речь не была обращена к эмоциям – она апеллировала к пределам рациональности. И именно поэтому она производила сильное впечатление.

Он последовательно разбирал логику технологической защиты, лежащую в основе стратегической оборонной инициативы (Strategic Defense Initiative). Не как идеологический оппонент, а как человек, участвовавший в её разработке. Он говорил о том, что любая система противоракетной обороны неизбежно остаётся вероятностной, фрагментарной и уязвимой. Что она не способна перекрыть весь спектр угроз. Что даже частичный прорыв означает катастрофу, масштабы которой невозможно ни локализовать, ни компенсировать.

Но главное было не в технических деталях. Боуман подчёркивал, что сама идея «непроницаемого купола» опасна не столько своей нереализуемостью, сколько психологическим эффектом. Иллюзия защищённости снижает порог принятия решений. Она делает мысль о применении силы менее трагичной, менее окончательной, менее необратимой. В этом смысле технологическая защита не предотвращает катастрофу, а приближает её, создавая ложное ощущение управляемости.

Я переводил эти слова последовательно и точно. Моя задача действительно была технической – передать смысл без искажений, без усилений и без сглаживания. Но чем дальше продвигалась речь, тем очевиднее становилось, что перевод здесь – лишь формальная оболочка. Смысл сказанного не требовал пояснений. Он был ясен сам по себе: военная рациональность имеет предел. За этим пределом начинается самообман, оправдывающий решения, последствия которых невозможно контролировать.

В зале это понимали. Я видел это по реакции аудитории – не по аплодисментам, а по напряжённой тишине. Боуман не убеждал – он констатировал. И, возможно, именно поэтому его слова уже не работали как аргументы в привычном смысле. Они не стремились склонить к определённой позиции. Они фиксировали тупик.

И в этом же дне существовала другая реальность, никак не связанная с этой логикой предела. 28 мая в СССР отмечался государственный праздник – День пограничника. По всей стране звучали официальные речи о незыблемости границ, о бдительности, о надёжности охраны рубежей. Праздничный ритуал воспроизводил привычный набор формул: контроль, защита, предотвращение угроз, полная управляемость пространства.

Эти слова тоже произносились спокойно и уверенно. Но они уже не убеждали – по иной причине. Они не соотносились с реальностью, о которой говорили в зале форума. Там речь шла о границах человеческих возможностей, здесь – о границах, как о чём-то абсолютно охраняемом и гарантированном. Там – о пределе управления, здесь – о его демонстративной полноте.