© Кустов В. Н., 2026

© ОДО «Издательство “Четыре четверти”», 2026

Чай с малиновым вареньем

Каменный мостик через небольшой ручей с крутыми и высокими берегами являлся единственной достопримечательностью города. До войны были ещё две: собор, стоявший на левом, крутом, берегу Западной Двины, колокольным звоном объединявший тысячи две домов друг с дружкой да с небесной высью, и добротный, царских времён, большой мост, связывавший две стороны реки. Но и собор с его колокольней, ставшей в военное лихолетье наблюдательным пунктом для корректировки стрельбы, и большой бетонный мост были разрушены во время затяжных боёв, когда река на много месяцев стала линией фронта.

Десять лет полуразрушенные толстые стены из красного кирпича напоминали горожанам о греховно забытом Боге. Женщины, живущие на правом берегу, проходя от парома на базар и обратно мимо этих стен, незаметно крестились; мужики крякали, затягивались едкими самокрутками, в который раз отмечая умение старых мастеров: вот ведь, чего только не делали с этими стенами, из каких калибров не били, живого места нет, а стоят…

Обломки моста, быки, торчащие из воды, меньше бросались в глаза – лишь засушливым летом они становились спортивным снарядом для пацанов, перепрыгивающих по ним с берега на берег, да заставляли обладателей лодок проходить это место с осторожностью, а катера, нечасто, но поднимающиеся в город из Витебска, и вовсе не могли идти выше и, если что и привозили для расположенных в верховьях редких селений, выгружали здесь, у паромной переправы, передавая привезённое хозяевам телег или стареньких грузовиков.

…В то лето, довольно сухое, удивлявшее вечерними сильными бездождевыми грозами, напоминавшими о войне, в город на запылённых грузовиках приехали сапёры. Они обложили оставшиеся стены собора взрывчаткой, и однажды июльским безоблачным утром прогремели несколько взрывов, от которых вылетели стёкла в близ расположенных домах, и толстые стены старого собора превратились в ярко-красную груду обломков кирпича.

Спустя пару дней ещё несколько взрывов потревожили горожан, и остатки большого моста разлетелись по реке, освобождая будущий фарватер, оставив лишь прибрежные, не препятствующие судоходству клетки опор: в городе открылась лесосплавная контора, а в верховьях Двины заработал леспромхоз.

Битый кирпич от храма постепенно вывезли, место расчистили, разгладили и сделали широкий спуск к переправе, замостив его булыжником. Теперь через реку на пароме переправлялись не только пешеходы и телеги, но и машины, которые прежде подъехать сюда не могли и преодолевали Двину лишь при крайней нужде за семь километров от города, через брод на стареньком военном понтоне, с помощью заржавевшей лебёдки. В паводок эта переправа не действовала, как и в ледостав и в ледоход. Паром ходил до крепкого льда и начинал работать сразу же после ледохода.

Реликтовый же мостик, небольшой, всего с десяток метров длиной, но мощный, выгнутый, как спина рассерженной кошки, был на своём месте на правом берегу всегда, соединяя берега ручья, впадающего в реку, и продолжая тракт от далёкого Смоленска к столь же неблизкому Невелю. Говорили, что по нему в своё время проезжала с надзором за своими западными границами императрица Екатерина.

На этой же правой стороне, на окраине города, располагалась контора леспромхоза, и по мостику каждое утро, кроме воскресенья, проходили Жовнеры. Сразу за мостом они расходились: Полина шла налево, к конторе отдела рабочего снабжения леспромхоза, где служила младшим бухгалтером, а Иван торопился к узкоколейке, пересекавшей тракт, и по ней дребезжащая тихоходная дрезина увозила его с лесорубами на делянку, где ночевал его трактор-трелёвочник.

Школа, в которую ходил Саша Жовнер, стояла посередине между паромной переправой и каменным мостиком, и улица под окнами его класса периодически наполнялась перестуком тележных колёс по булыжникам и тряским урчанием машин. Тогда голос Варвары Ефимовны исчезал в этом шуме, и можно было пошептаться с соседом по парте Вовкой Коротким, самым длинным в классе и самым веснушчатым.

А обсудить было что. Заканчивался апрель, на берёзах набухли почки, вот-вот должен был потечь сладкий сок, и днём под яркими лучами солнца по песчаным улицам уже бежали ручьи. Лёд на реке стал тёмным и рыхлым, и по нему отваживались ходить только самые отчаянные смельчаки. Им приходилось закраины либо перепрыгивать, либо перебегать по брошенным доскам, и не было дня, чтобы здесь, у самого берега, кто-нибудь не провалился. Суматошно выскакивая на берег, недотёпа на глазах у подростков, играющих в лапту на вытаявшем пустыре, и стариков, сидящих на скамеечке перед большим домом Сопко и покуривающих ядрёный самосад, бежал вверх по косогору, отмахиваясь от безобидных шуток.

Хуже было тем, кто умудрялся провалиться по пути из дома на правой стороне. Бедолага на некоторое время замирал в раздумье, а потом или трусцой продолжал свой путь, или, махнув рукой, торопился обратно на свой берег, уже не осторожничая и с лёту преодолевая свою закраину. Как правило, такому торопыге везло и он благополучно выскакивал на берег.

Это были последние дни, когда можно было покататься на коньках. У Вовки были дутыши, доставшиеся от старшего брата, который осенью ушёл в армию и служил где-то на Урале, у Сашки – старые снегурочки. Они нашли хорошее место: от Вовкиного дома – он стоял как раз там, где ручей впадал в Двину, – вниз по течению, мимо мостовых быков тянулась ровная бесснежная поверхность. Она появилась только этой зимой, когда остатки моста перестали перегораживать реку. Под коньками лёд шуршал, потрескивал, прогибался, заставляя сердце быстро-быстро колотиться, а потом на берегу долго ещё переживать, рассказывая друг другу о самых страшных моментах стремительного и опасного бега…

С каждым днём желающих покататься становилось всё меньше, и теперь выходить на лёд отваживались только Сашка и Вовка. Из них рисковым считался Короткий, потому что был почти на голову выше Сашки и весил больше. Сашка первым выходил на кромку, потом катил по прозрачному льду, сквозь который возле заводей у камней можно было разглядеть сонных мальков. Но, как он ни спешил, на середине дистанции Вовка всё равно нагонял его и убегал вперёд, и это был самый опасный момент: лёд начинал оглушительно рваться, проседать, и Сашка замедлял шаг, уступая без сопротивления.

Но так он поступал только сейчас. Когда же лёд был крепким, он всегда сопротивлялся до последнего, и нередко они, мешая друг другу, спотыкались и падали, и тогда более лёгкий Сашка катился на боку, на спине или животе дальше, без усилий оставляя друга позади…

Затарахтела под окнами медлительная телега – одноногий Яшка-цыган вёз из пекарни с той стороны хлеб в маленький магазинчик возле школы, и под это нудное тарахтение Сашка задал самый главный вопрос:

– Катнёмся после уроков?

Вовка задумался.

– Хлипко уже, – прошептал он.

– Трусишь?

– Я?..

– Жовнер! – Варвара Ефимовна прошла к их парте, встала в проходе. – Что я рассказывала?

Она учила их последний год. С пятого класса будет много разных предметов и учителей и ещё классный руководитель, и об этом было непривычно и в то же время заманчиво думать. Сашке было немножко жалко Варвару Ефимовну, которая чем-то напоминала его умершую бабушку Марфу Фёдоровну.

 
– Мороз и солнце; день чудесный!
Ещё ты дремлешь, друг прелестный…
 

По тому, как развеселился класс, Сашка понял, что на этот раз не угадал.

– А что ещё знаешь из стихотворений Александра Сергеевича?

– Александра Сергеевича?

– Пушкина, – свистящим шёпотом подсказал Вовка.

Обернулась Катя Савина, отличница и самая красивая девочка в классе, окинула его и Вовку снисходительным взглядом.

 
– Гляжу, поднимается медленно в гору
Лошадка, везущая хворосту воз… —
 

вдруг ни с того ни сего, хорошо зная, что это стихотворение Некрасова (учили на той неделе), брякнул Сашка и сам заулыбался, поддавшись общему веселью, сдобренному криками, всхлипами, хлопаньем крышек парт и топотом.

– Са-ша… – удивлённо протянула Варвара Ефимовна, и он, насупившись, торопливо отбарабанил:

– Я знаю, это Некрасов… Я хотел другое, вот:

 
Я помню чудное мгновенье:
Передо мной явилась ты,
Как мимолётное виденье,
Как гений чистой красоты… —
 

и замолчал, потому что в классе стало оглушительно тихо.

Он посмотрел на Варвару Ефимовну, не понимая, почему все повернулись в его сторону.

– Да, это одно из самых замечательных стихотворений Александра Сергеевича Пушкина. – Учительница неторопливо вернулась к столу. – Но мы его не учили, и вы ещё не скоро будете изучать. А тебе оно понравилось?

Сашка кивнул.

– И как ты его понял?

– Я?.. Не знаю…

Сашка набычился, уставился в парту, на которой, хоть и замазанная чернилами, читалась надпись: «Саша + К…». Дальше всё было изрезано ножом, и букв не разобрать.

– Ну хорошо. Не будем сейчас говорить об этом стихотворении. Замечательно, что ты любишь Пушкина. Но нужно быть внимательным на уроках. А мы сегодня начинаем изучать басни Крылова. Ты знаешь какую-нибудь?

Сашка помотал головой.

– Ладно, садись и больше не отвлекайся.

Ещё раз обернулась Катя Савина, окинула его долгим заинтересованным взглядом и что-то зашептала Наде Беликовой. Та тоже оглянулась, громко фыркнула, наморщив вздёрнутый носик, махнула головой, и торчащие в разные стороны маленькие косички смешно дёрнулись.

Варвара Ефимовна продолжила свой рассказ о великом баснописце, который всей душой любил русский народ, живущий в невзгодах, и высмеивал через образы различных зверей богатых нетрудящихся граждан.

– Так катаемся или нет? – не спуская с Варвары Ефимовны глаз, нетерпеливо прошептал Сашка.

– Посмотрим, – неуверенно отозвался Вовка. – Какой лёд…

– Последний раз…

– Ладно, – решительно кивнул тот.

Теперь, когда было решено, чем они займутся после уроков, надо было придумать, как отомстить Беликовой. Но придумать Сашка ничего не успел – раздался дребезжащий звон колокольчика, который тётя Даша трясла самоотверженно, отчего звук его был громким, и крышки парт радостно захлопали…

– Побежали!

Сашка догнал у двери Беликову, дёрнул её за косичку, побежал дальше по коридору, зная, что она сейчас старается его догнать, и, на ходу вдевая руку в куртку, сшитую из отцовской шинели, выскочил на школьный двор. Здесь он легко увернулся от наконец-то догнавшей его Беликовой, подождал Вовку, вышедшего вместе с Катей, пошёл с ними рядом.

– Мимолётное виденье… Это кто же, интересно? – не успокаивалась Беликова, не оставляя надежды достать его портфелем, и он огрел её сумкой с учебниками и тетрадками.

Она замерла и неожиданно жалобно произнесла:

– А я Варваре Ефимовне пожалуюсь…

– Жалуйся, – легко согласился Сашка, хотя Надька вполне могла наябедничать, а Варвара Ефимовна потом вызвала бы в школу мать, и он лишился бы на несколько дней вечерних гуляний.

– Ты не дразни его, – неожиданно вступилась Катя Савина. – Сама виновата.

– Я виновата? – удивилась Надька. – Кать, ты чего? Он меня за косичку дёрнул.

– Потому что ты ему нравишься. Ты и есть виденье, – сказала Катя, и Сашка почувствовал, что краснеет.

– Вот ещё… – взвился он. – Да нужна она мне.

– А кто же тогда виденье?

Он встретился с Катиным взглядом, в котором не было никакого любопытства.

– Что вы к нему пристали, – вступился Вовка. – Я сейчас обеих за косы оттаскаю.

Он оглядел сверху всех троих, приподнял и опустил длинную Катькину косу.

– Да ну их. – Сашка перехватил поудобнее сумку. – Пошли быстрее, у нас дело есть.

– Какое это у вас дело? – ехидно поинтересовалась Беликова.

Косички её опять заманчиво закачались, и Сашка с трудом сдержался.

– А они на коньках вдоль берега гоняются, – сказала Катя. – Я их видела.

– Да ты что? – Глаза у Беликовой стали совсем круглыми, курносый нос ещё больше загнулся вверх. – И сейчас гоняются?

– А куда они ещё могут торопиться, – догадливо произнесла Катя.

– Вам какое дело, – миролюбиво откликнулся Вовка. – Ну гоняем.

– Опасно же? – испугалась Надя. – Я видела, как вчера дядька один провалился. Чуть не утонул совсем.

– Давай посмотрим, как они гоняют, – предложила Савина и взглянула на Вовку. – Хотя они передумают…

– Да нам-то что, – отозвался он. – Хочется – глядите.

– А когда?

– Переоденемся – и айда, – неожиданно сказал Вовка, продолжая глядеть на Катю.

– Что ты им всё рассказываешь. – Сашка дёрнул друга за рукав короткого, доставшегося от старшего брата пальто. – Нечего им на нас пялиться.

– Хотят – пусть смотрят.

– Пошли ко мне, – повернулась Катя к подруге. – Пока они переоденутся, мы с тобой чаю попьём. Успеем посмотреть, как они тонуть будут.

– Вот и пейте свой чай… Дотемна, – пожелал Сашка и на прощанье толкнул Беликову в спину.

На этот раз она его уже не догнала.