Глава 1: Шепот черной воды

Холод — это первое, что я вспоминаю об этом дне. Не тот благородный озноб, что щиплет щеки на зимнем балу в отцовском дворце, когда слуги подливают подогретое вино с корицей. Это была иная стужа. Голодная. Она пробиралась сквозь бархат моих истлевших сапог, впивалась ледяными иглами в голени и ползла выше, к самому сердцу.

Я бежала так долго, что легкие горели огнем предательства. Каждый вдох рвал горло, но останавливаться было нельзя. За спиной, там, где остались земли Алымовых, небо цвета запекшейся крови расчерчивали черные молнии родовой магии. Они не били в землю. Они искали меня.

Мои волосы, некогда уложенные придворным цирюльником в сложную башню из кос и жемчужных нитей, теперь висели грязной паклей, пропитанной вонью стоячей воды. Подол тяжелого платья из алого шелка намок до колен, превратившись в свинцовый груз. В нем путались гниющие водоросли и пиявки размером с мой мизинец. Я чувствовала их холодные объятия каждый раз, когда нога проваливалась чуть глубже в илистое дно заводи.

Озеро Черных Грёз встретило меня мертвой тишиной. Ни лягушек, ни стрекоз. Даже комары избегали этих туманных вод. Местные крестьяне обходили топи десятой дорогой, шепча молитвы Пяти Богам, чтобы те уберегли их от дыхания спящего здесь древнего змея. Для них это место было могилой. Для меня оно стало единственным шансом на жизнь.

Мой отец назвал меня Усладой при рождении. «Услада для глаз», — говорил он, наряжая меня в лучшие ткани Севера. Сегодня же, после того как его гвардейцы сорвали с моей спины кожу раскаленным клеймом Предательницы, мое имя звучало как издевательство. Боль от ожога пульсировала в такт шагам. Метка Дома Алымовых — оскалившийся волк, держащий розу в зубах — навсегда лишила меня права называться дочерью князя. Теперь я просто падаль, которую травят по лесам.

Внезапно тина расступилась. Мои пальцы, ободранные о коряги, вцепились в каменную кладку. Ступени. Древние, поросшие скользким изумрудным мхом ступени уходили прямо в черную воду, исчезая в глубине. Храм. Тот самый храм Иллюзий, о котором шептались няньки в моем детстве, пугая непослушных детей. Говорили, что богиня, которой он посвящен, давно ослепла от людских грехов и спит на дне вместе со своим чудовищем.

Я оглянулась. Туман за моей спиной сгущался, принимая очертания конных силуэтов. Гончие отца учуяли след. До рассвета они будут здесь. У меня есть час. Может, меньше.

Скинув тяжелый плащ, который тут же бесследно утонул в трясине, я ступила в воду. Холод сковал колени, а затем бедра. Вода сомкнулась над поясом. Я плотнее прижала к груди то единственное, что успела выхватить из огня своей спальни — кожаный сверток. Внутри него лежал ритуальный кинжал из обсидиана, украшенный единственной слезой вулканического стекла. Мой последний аргумент против этого мира.

Ступени вели вниз. Вода поднялась до ключиц, заливая рану на спине. Соленая кровь смешалась с пресной озерной водой. Еще шаг, и я поплыву. Но плавать в полном церемониальном платье невозможно. Оно потянет меня на дно, станет моим саваном.

— Пусть лучше сожрут рыбы, чем гончие отца, — прошептала я пересохшими губами.

Я сделала глубокий вдох и нырнула.

Мир погрузился во тьму и глухоту. Бархат платья мгновенно оплел ноги, пытаясь утопить меня. Я билась, рвала ткань пальцами, ломая ногти о камни под водой. Легкие начали разрываться. Перед глазами поплыли красные круги. Паника — роскошь, которую изгнанник не может себе позволить. Я заставила себя замереть. Вспомнить уроки выживания, которые тайком давал мне старый егерь в лесах за дворцом. Сбросить вес.

Рывок. Я полоснула кинжалом по мокрому шелку. Рука дрогнула, и лезвие рассекло икру. Теплая кровь растворилась в темноте. Ткань наконец поддалась. Облегченный, я заработала ногами, устремляясь вверх.

Моя голова пробила поверхность с таким плеском, будто взорвалась граната из жидкого стекла. Я жадно глотала сырой воздух, цепляясь за последнюю ступень перед входом в сам храм.

Дверного проема не существовало. Была лишь арка, увитая костяным терновником. Шипы были длинными, как вязальные спицы, и влажно поблескивали в лунном свете, пробивающемся сквозь клубы тумана. Ветви шевелились сами по себе, словно живые стражи. Они почувствовали чужака.

Первая лоза хлестнула меня по плечу, оставив глубокую царапину поверх старых синяков. Вторая метнулась к горлу. Я выставила вперед руку с кинжалом. Лезвие вошло в зеленую плеть легко, слишком легко. Терн зашипел, выпуская густой черный сок, пахнущий миндалем и смертью. Яд. Если одна капля попадет в кровоток, мои мышцы сведет судорога, и я захлебнусь прямо здесь, в двух шагах от спасения.

Я перехватила нож обратным хватом и начала прорубать путь. Каждое движение отзывалось пожаром в спине. Клеймо пульсировало так сильно, что казалось, сейчас прожжет мою грудь насквозь.

*«Ты наша, Услада. Ты всегда будешь нашей»*, — голос отца звучал не в ушах, а внутри черепа, отдаваясь эхом от древних камней.

Я упала на порог храма, тяжело дыша. Камень под ладонями был сухим и теплым. Магия этого места отталкивала внешнюю влагу. Здесь пахло иначе. Озоном, старым пергаментом и железом. Запах древней, запретной силы.

Поднявшись на четвереньки, я поползла внутрь. Главный зал был огромен. Пол покрывала мозаика из костей и полированного дерева, складывающаяся в карту звездного неба. В центре зала стоял алтарь. Массивный монолит из черного обсидиана, гладкий, как стекло. И на нем...

Книга.

Она не лежала. Она *покоилась*. Луч умирающего лунного света упал на нее сверху через пролом в куполе, и переплет вспыхнул багровым огнем. Толстый фолиант был сшит жилами. Обложка казалась сделанной из человеческой кожи, натянутой на ребра какого-то гигантского зверя. На ней не было названия. Лишь рельефное изображение: переплетение шипов и человеческих черепов, чьи пустые глазницы смотрели прямо на меня.

Шаги преследователей послышались снова, но уже снаружи, у кромки воды. Они нашли брошенное мной платье. Скоро найдут и капли крови на ступенях. Времени нет.

Я подползла к алтарю. Мои руки дрожали. Я положила ладони на теплую обложку. Книга ответила вибрацией, прошедшей от кончиков пальцев до самого затылка. Она ждала. Ждала так долго, что ее терпение превратилось в голод.

— Что тебе нужно? — выдохнула я, глядя на свои окровавленные пальцы. — Золото? Кровь? Моя душа?

Кожа переплета пошла рябью. Нити, которыми она была сшита, напряглись. Замок щелкнул сам собой, без ключа, и книга раскрылась ровно посередине. Страницы не были бумажными. Это был тонкий, выделанный до прозрачности пергамент. И буквы... Буквы светились изнутри тусклым рубиновым светом. Они были написаны кровью, которая до сих пор не высохла.

Язык был древним, диалектом, на котором говорили еще до Раскола Королевств. Но каждое слово отпечатывалось в моем сознании с пугающей ясностью.

*«Плата за первый вздох жизни берется ценой первого удара живого сердца».*

Снаружи раздался боевой клич. Гончие ринулись в воду. Их тяжелые доспехи зловеще булькали. У меня осталось секунд тридцать.

Я посмотрела на свой обсидиановый кинжал. Потом на свою левую ладонь. Выбора не было. Выбор — это привилегия живых, а не тех, кого только что похоронили заживо.

Прижав лезвие к центру ладони, я нажала. Разрез получился глубоким, хирургически точным. Боль от клинка показалась благословением по сравнению с тем, что выжег на моей спине отец. Темно-рубиновая, почти черная в полумраке храма кровь хлынула струей.

Я вытянула руку над открытой страницей. Первая капля упала на пергамент с тихим шипением.

Как только кровь коснулась букв, мир вокруг перестал существовать.

Буквы впитали жидкость мгновенно. Они набухли, стали объемными, а затем выстрелили тонкими алыми нитями прямо в мой порез. Я закричала, но звук застрял в горле. Нити пронзили мою плоть, связывая меня с книгой неразрывным узлом боли.

А затем страницы начали заполняться текстом. Новые строки проступали из пустоты, написанные моим собственным почерком, хотя я даже не открывала рта:

*«Объект поиска: Родерик Алымов. Младший брат. Статус: клиническая смерть (утопление). Срок смерти: три дня. Требуемая плата: моторная функция левой верхней конечности».*

Три дня. Он умер три дня назад. Значит, все это время отец знал, что мальчик мертв, и продолжал пытать меня, обвиняя в убийстве собственного сына. От этой мысли ярость обожгла вены сильнее любого яда.

Текст продолжал писаться сам:

*«Активация ритуала воскрешения. Канал открыт. Перенаправление жизненной эссенции начато».*

Моя левая рука от локтя до кончиков пальцев внезапно онемела. Ощущение было жутким — словно кто-то медленно вытаскивает из мяса все кости, заменяя их колотым льдом. Я попыталась пошевелить пальцами. Ничего. Пустота. По руке поползла сеть черных вен, поднимаясь к плечу. Плоть стремительно высыхала, превращаясь в подобие старого папируса, туго обтягивающего скелет.

Но зато на странице книги проявилась новая запись, сияющая чистым золотом:

*«Цель достигнута. Объект "Родерик" переведен в статус "Жив". Дыхание восстановлено. Сердечный ритм стабилен».*

За стенами храма вода вспенилась. Первый всадник вырвался на берег озера. Я слышала скрип натягиваемой тетивы.

Я с трудом отдернула руку от книги. Связующие нити оборвались с влажным чавканьем, оставив в ладони глубокие сквозные отверстия, края которых уже начали чернеть. Левый рукав платья повис бесполезной тряпкой. Моя рука больше никогда не выпустит меч. Цена уплачена.

Тяжело опираясь на правый локоть, я перевернула страницу. Там, под кровавым пятном, виднелось следующее условие. Одно из сотен тысяч, ожидающих меня в этом фолианте.

Снаружи прогремел взрыв. Боевая магия отца ударила в стены храма, посыпалась каменная крошка. Дрожь прошла по полу.

Я подтянула к себе книгу. Ее тяжесть теперь ощущалась иначе — она стала частью моего веса, моей расплаты. Прижимая драгоценный фолиант к груди здоровой рукой, я отползла в тень массивной колонны.

Пусть заходят. Пусть ищут пепел.

Они пришли за беглянкой Усладой. Но та девочка сгорела дотла на ступенях родного дома.

Теперь здесь только Хозяйница Черепов. И эта Хозяйница очень, очень зла.