1

Тридцать тысяч мне нужны были не «когда-нибудь», а до пятницы, потому что в пятницу коллекторы перестают говорить и начинают приходить.

Брат молчал уже четвёртый день. На его кухне стояла кружка с засохшим кофе и лежала квитанция, которую я сначала приняла за коммуналку. Потом прочла строчку «долг крови, дом на Грязной, 13» и поняла, что либо это шутка очень больного человека, либо мне пора перестать быть старшей сестрой «на расстоянии».

Дом на Грязной существовал. Я это знала, потому что в детстве нас водили туда за руку и говорили: не смотри в окна на втором этаже.

Я посмотрела.

Во втором этаже горела одна лампа. Дверь открылась раньше, чем я постучала.

— Алина Соколова, — сказал он. Не спросил. — Ты пришла платить чужой счёт. Это мило и глупо.

Он был выше меня на голову, тёмные волосы собраны так, будто ему всё равно, как он выглядит, пока не смотрят. Смотрели. Глаза — не чёрные, а того цвета, какой бывает у чая, если заварить его слишком крепко и забыть. На шее — тонкий шрам, похожий на нитку.

— Где Илья? — спросила я.

— Жив. Пока ты здесь.

В прихожей пахло сырым деревом и полынью. На столе лежал договор. Бумага была новой, чернила — нет. В графе «предмет» стояло: *тринадцать ночей. Память по выбору Хранителя. Тело не изымается. Имя остаётся.*

— Что значит «память по выбору»?

— Каждую ночь я забираю один кусок. Утром ты не вспомнишь, зачем боялась. Это облегчает сделку.

— А если я откажусь?

Он слегка наклонил голову.

— Тогда в пятницу за братом придут не коллекторы.

Я подписала. Рука не дрожала. Дрожал воздух вокруг подписи — как от жара.

Он коснулся пальцами моего горла, там, где бьётся жилка. Жгло коротко, остро, как от ледяной воды. Когда я посмотрела в зеркало над вешалкой, на коже темнел тонкий знак: круг, внутри — птица с оборванным крылом.

— Печать, — сказал он. — Чтобы ты не сбежала раньше срока. И чтобы другие не взяли то, что уже моё.

— Я не ваша.

— Пока что ты — моя ночь. Этого достаточно. Меня зовут Кириан. Можешь не запоминать. Я запомню за двоих.

2

Комната была на втором этаже. Та самая, в которую нельзя было смотреть.

Кровать одна. Окно в сад, где яблони росли криво, будто им запретили быть красивыми. На тумбочке — графин и записка его почерком: «Вода не считается едой. Еду я принесу. Не открывай шкаф».

Я открыла шкаф.

Внутри висели пальто разных лет и одно детское красное — моё. Я узнала пуговицу, которую когда-то оторвала зубами. Пальто пахло нафталином и двором девяностых.

Кириан стоял в дверях, держа поднос. На подносе — суп и хлеб, как в больнице, только хлеб был тёплый.

— Я же просил.

— Вы просили человека, который продаёт память. Логика хромает.

Он поставил поднос. Не подошёл близко. Смотрел на пальто так, будто оно его ударило.

— Это не твоё, — сказал он тихо.

— Это моё. Я помню пуговицу.

— Пока помнишь.

Ночью он пришёл без стука. Сел на край кровати. Руки сложил, чтобы я видела: он не будет хватать.

— Первая память, — сказал он. — Выбери сама. Или выберу я. Обычно выбираю я.

— Заберите день, когда я первый раз солгала маме.

Он усмехнулся уголком рта.

— Слишком мелко. Мне нужно то, на чём держится твоя злость. Иначе печать не сядет.

— Тогда заберите день, когда отец ушёл.

Кириан закрыл глаза, будто слушал радио в другой комнате. Потом кивнул.

— Ляг. Смотри на меня. Если отведёшь взгляд — вырву криво, останется дыра.

Конец ознакомительного фрагмента.