Глава 1. Пепел вместо дара

Я проснулась от запаха собственной крови.

Игла аукциониста вошла мне в плечо — проверяла, живой ли товар. Я зашипела, сквозь зубы, но не закричала. Не здесь. Не перед ними.

— Живучая тварь, — пробормотал он и ушел.

Грязная солома под щекой, железная клетка, ржавая цепь на шее — вот и вся моя королевская доля. Пять лет назад меня звали Элиной Огненной, наследницей древнего рода. Пять лет назад я могла спалить дотла целый лес одним щелчком пальцев.

Сейчас я — лот номер семь на аукционе рабов Кровавой Гавани.

Солома воняла мочой и чем-то сладковатым — гнилью. Я попыталась перевернуться на бок, но цепь дернула за шею, впилась в кожу. На ощупь — серебро с рунами. Блокирующий ошейник. Без него я бы уже выжгла этот балаган к чертям.

Без него я — просто девчонка с разбитыми коленями и пустыми руками.

В глубине зала горели факелы. Я прикрыла глаза и попыталась вызвать искру — привычно, как дышать. Представила, как огонь бежит по венам, сжимает кулак горячей волной.

В ответ — лишь пустота.

Холодная, глухая тишина там, где раньше ревело пламя.

Пальцы дрогнули. Не от страха. От бешенства.

— Лот номер семь, — проскрежетал аукционист над ухом, и его голос прошелся по моей спине лезвием. — Последняя огненная. Живой артефакт. Кто даст сто золотых?

В зале зашептались.

Я открыла глаза и увидела их. Покупатели. Толстые, тонкие, в шелках и броне. В первом ряду — вампир с золотыми клыками, рядом с ним женщина с лицом, стянутым шрамами. Все они смотрели на меня как на мясо.

Как на оружие.

Как на игрушку.

— Сто десять! — крикнул кто-то слева.

— Сто пятьдесят!

Меня продавали с голоса. Как корову. Как меч.

Я дернула цепь — бесполезно. Ошейник засветился синим, и в груди кольнуло иглой. Магия глушила даже мои эмоции.

— Двести!

— Двести пятьдесят!

Воспоминание пришло без спроса — как удар под дых.

Тогда, пять лет назад, горел наш замок. Отец запер меня в подвале, сунул в руки амулет и сказал: «Беги, Элина. Не оглядывайся. Если выживешь — никогда не зажигай огонь при чужих».

Я не послушалась. Я выбежала во двор и увидела его — Короля Пепла. Он стоял посреди пламени и не горел. Смеялся. А потом взглянул на меня — и все мое тело свело судорогой. Я потеряла сознание. А когда очнулась — вокруг были только пепел и кости.

Мой род сгорел дотла. Я осталась одна.

И вот теперь я здесь. В клетке. На цепях.

— Триста золотых! — рявкнул аукционист и хлопнул палкой об пол. — Триста раз! Триста два!

Я закрыла глаза. Не хотела видеть их лица.

Тогда я увидела его.

Тьму.

В дальнем углу зала, в нише, где факелы почти погасли, стоял силуэт. Высокий, широкий в плечах. Плащ из черной кожи, капюшон низко надвинут. Но главное — глаза. Я разглядела их сквозь прорезь.

У него не было зрачков.

Только черные провалы, в которых растворялся сам свет.

Он не шевелился. Не торговался. Просто смотрел на меня. И от этого взгляда у меня внутри что-то оборвалось. Не страх. Не надежда.

Узнавание.

Будто мы уже встречались. В том огне. В ту ночь.

В зале вдруг стало холодно. Даже факелы притихли — пламя прижалось к стенам, как испуганные собаки.

Аукционист замер с поднятой палкой.

— Четыреста! — выкрикнул кто-то, и его голос прозвучал глухо, как через вату.

Мужчина в капюшоне не повышал голоса. Он просто поднял руку. Одну. Медленно.

Пять пальцев.

Пятьсот золотых.

Аукционист поперхнулся.

— Господа, тут… пятьсот от…

— Тысяча.

Голос разорвал тишину. Низкий, хриплый, как треск углей. Он сказал всего одно слово, но оно проехалось по моим костям, заставило сердце забиться где-то в горле.

Я посмотрела на него. Он смотрел на меня.

— Тысяча золотых за лот номер семь, — повторил он, теперь громче. — И аукцион закрыт.

В зале взорвался шепот. Кто-то возмущался, кто-то вставал с мест. Вампир с золотыми клыками что-то крикнул, но я не расслышала.

Потому что в этот момент тьма вышла из угла.

Он двинулся к клетке. Медленно, небрежно. Плащ волочился по каменному полу, не поднимая пыли. Когда он проходил мимо факелов, пламя умирало. Не гасло — именно умирало. Сжималось в точку и исчезало, оставляя за ним холодный след.

Я попятилась в клетке, вжалась спиной в прутья.

— Не трогай меня, — прошептала, хотя губы не слушались. — Я сожгу тебя. Я…

Он остановился в шаге от клетки.

Наклонил голову. Из-под капюшона я увидела линию скулы — бледная кожа, словно пепел. И губы. Тонкие, почти белые.

Он усмехнулся.

— Ты не можешь зажечь даже свечу, маленькая огненная. Ошейник блокирует всё. Ты — пустышка.

— Сними ошейник — и проверишь.

Он помолчал. В его черных глазах не было зрачков, но я чувствовала на себе весь их вес.

— Сниму, — сказал он тихо. — Но не здесь. И не сейчас. Ты моя собственность, лот номер семь. Я заплатил за тебя тысячу золотых. А значит, ты умрешь только тогда, когда я решу.

Он повернулся к аукционисту.

— Ключ от ошейника. Сюда.

Я замерла. Он снимает его? Прямо здесь?

Аукционист дрожащими руками протянул маленький серебряный ключ. Мужчина взял его двумя пальцами, покрутил перед моим носом.

— Хочешь свободы? — спросил он.

Я не ответила.

— Тогда сделай одну вещь. Ударь меня огнем. Всей силой. Если получится — я уйду. Ошейник останется здесь.

Я стиснула зубы.

— Ты же сказал, ошейник блокирует всё.

— Он блокирует магию, но не дар. Дар — это не магия, Элина. Это ты. Попробуй. Испугай меня.

Я не знала, откуда он знает мое имя. Но в груди вдруг шевельнулось что-то теплое. Слабое, крошечное. Как искра в мокрых дровах.

Я выбросила руку между прутьев.

Ничего.

Ни пламени, ни дыма. Только холодный металл ошейника давит на горло.

Он покачал головой.

— Жаль. Я рассчитывал на представление.

Он вставил ключ в замок на моем ошейнике. Раздался щелчок — и цепь упала на пол с лязгом.

Я дернулась назад, ожидая боли. Ожидая, что огонь хлынет из меня, сожжет всё к чертовой матери.

Но внутри было пусто. Ошейник сняли, а дар не вернулся.

— Что… — прошептала я. — Что ты сделал?

— Я ничего не делал. Твой дар просто уснул. Слишком долго был взаперти. Но это ненадолго.

Он открыл дверцу клетки.

— Выходи.

Я не шевельнулась.

Он наклонился ко мне. Теперь его лицо было в двух дюймах от моего. Холодный воздух шевелил волосы. От него пахло пеплом и грозой.

— Выходи, Элина, дочь сгоревшего рода, — сказал он шепотом. — Или я вытащу тебя за волосы. Выбор за тобой.

Я вышла.

Ноги подгибались. Босиком по холодному камню я шагнула из клетки в зал, где все смотрели только на нас. Он шел впереди, я — за ним, как собачонка на невидимом поводке.

Когда мы дошли до выхода, он обернулся.

— Запомните, — сказал он залу, — это не рабыня. Это моя последняя ошибка.

И мы вышли в ночь.

Свечи в аукционном зале погасли все до единой. Как только мы переступили порог, их задуло невидимым ветром. Я оглянулась через плечо.

Внутри было черно.

Аукционист что-то кричал в темноте, но я уже не слышала.

Передо мной, в свете двух лун, стояла черная карета без лошадей. Дверь открылась сама.

Мужчина в плаще указал внутрь.

— Садись. Нам ехать до рассвета.

Я посмотрела на свои грязные ноги, на ошейник, который он так и не снял — только расстегнул цепь. Теперь он висел у меня на шее как мертвый груз.

— Ты меня убьешь? — спросила я. Голос не дрожал. Уже нет.

Он усмехнулся. На этот раз в этой усмешке было что-то… человеческое.

— Если бы я хотел тебя убить, — сказал он, — ты бы даже не проснулась на аукционе.

Он помолчал.

— Я отвезу тебя в свой замок. Там ты научишься зажигать огонь снова. А потом…

Он не договорил. Отвернулся и шагнул в темноту кареты.

— Потом ты решишь, убить меня или поцеловать. Но и то, и другое для тебя кончится одинаково плохо.

Я стояла на пороге, смотрела на черную дверь кареты, на луны над головой, на ошейник, который давил на горло.

Где-то внутри, глубоко-глубоко, под слоями пепла и боли, что-то шевельнулось.

Огонь.

Еще живой.

Я шагнула внутрь.

Дверь за мной закрылась с глухим стуком, и карета тронулась без лошадей, без звука — только холодный ветер ударил в стекла.

Мужчина сидел напротив. Снял капюшон.

Я впервые увидела его лицо.

И пожалела об этом.