Что-то из этих событий вымысел, что-то правда. Кто-то из действующих лиц существует на самом деле, а кто-то просто персонаж. И, конечно же, все совпадения имён и географических названий совершенно случайны.

Глава 1.

Меня всегда считали хорошей и послушной девочкой. Но на самом деле я просто быстро перенимала примеры обычного человеческого поведения, которое мне было совершенно чуждо. Почти до двух лет я молчала, но потом подслушала мамины жалобы на то, что со мной что-то не так:

– Все дети в этом возрасте уже разговаривают, а эта молчит! Только смотрит своими огромными глазами. Может, она больная? – жаловалась она подруге на кухне.

А я просто не видела смысла в этой словесной шелухе, которую взрослые щедро рассыпали вокруг, чаще всего не придавая ей большого значения. Или просто говорили из стремления заполнить пустоту и убрать тяжёлые паузы. Меня же тишина и одиночество совсем не пугали. Я просто за всеми наблюдала, дотошно вслушивалась и училась. Подмечала интонации и сопоставляла мимику с полученными результатами. Слов становилось всё больше, они складывались в ритмы, фразы, но оставались где-то внутри, не требуя выхода.

И однажды утром – ясным, с голубой полосой за окном, запахом кофе и сигарет – я решила попробовать.

Папа был ещё дома. Он читал газету, которая его всегда сердила и выговаривал кому-то невидимому вслух про "бардак в стране" и "этих козлов". На нём была незамысловатая домашняя одежда: майка с вытянутым воротом и полосатые трикотажные штаны. Он был проще, прямее, понятнее. С него как раз и можно было начать.

Я подошла к нему и сказала:

– У меня чешется нос.

Он дёрнулся, как будто его укололи током. Газета зашуршала на полу, его глаза округлились.

– Мать! – заорал он куда-то за дверь. – Мать, иди сюда! Нина заговорила!

С кухни появилась мама. Утро, но она уже усталая и разражённая, на голове гусеницы бигуди, в руке – чашка с остатками остывшего кофе. Она смотрела на меня так, будто я нарушила какие-то её важные планы.

– Ну, наконец-то. Значит, не немая, – коротко бросила она и ушла обратно. Ни облегчения, ни улыбки, ни похвалы. Вообще-то, я выдала сразу целое предложение по всем нормам и правилам русского языка!

Я замерла в нерешительности. Мама не оценила, зато папа стоял всё ещё искренне потрясённый и от чего-то необычайно радостный. Именно тогда я не поняла, а скорее прочувствовала на уровне интуиции: "Вот как это работает. Слова имеют вес, но не сами по себе. Надо точно выбрать момент и адресата". Речь – это инструмент. Щёлк – и ты получаешь реакцию. Или не получаешь. И в этом тоже кроется что-то важное.

Потом я стала внимательнее ловить оттенки речи: разбирала смыслы и подтоны фраз, нанизывала их, как бусины, в цельные фразы. Позже дошла очередь до эмоций. Обида, предательство, доброта, дружба – я разглядывала их, как экспонаты, пытаясь понять, что стоит за каждым ярлыком. Достаточно было услышать определение один раз, и схема уже складывалась в голове.

Люди показались мне странными: вслух твердят, что лгать – плохо, но сами не готовы слышать правду.

Глава 2.

Мне было лет пять, не больше. Мы поехали к родителям моей матери – бабушке и дедушке. Для меня они были чужими: сдержанные, пожилые, пахнущие чем-то терпким и лекарственным, не похожие на тех взрослых, к которым я привыкла. Дедушка пугал меня аккуратностью и стремлением к порядку. Он идеально ровно выправлял фарфоровые фигурки, дорожки на полу, постоянно убирал невидимые соринки с мебели. Бабушка накладывала огромные порции еды. Я была жуткой привередой и малоежкой, но под строгим и холодным взглядом матери давилась и доедала всё. Ибо я знала: к взрослым надо относиться уважительно. С пиететом – новое слово, которое я тогда выучила.

И вдруг – небрежный вопрос, словно между прочим:Они говорили со мной противными сюсюкающими голосами, которые обычно появляются у взрослых при общении с детьми. Расспрашивали: как дела в садике, кого люблю больше – маму или папу, и всё ли у нас хорошо. Я сидела прямая, как на утреннике, и старалась отвечать вежливо. – Да.– Мама всё ещё курит? Я кивнула. – Ты зачем это сказала? Зачем?!Мама обернулась на меня быстро, как змея, и я увидела в её взгляде нечто новое – не усталость, не раздражение, а настоящее бешенство. Потом, на прогулке, она меня отчитывала, зашипела сквозь зубы: А я не понимала. Разве это не правда? Разве меня не учили, что врать нехорошо?

Но теперь я учла на будущее: правду хотят не всегда. Хорошо, запомним. Интересно, есть для этого какой-то более точный регламент использования?

Когда я начала читать, ориентироваться в мире стало проще. Родители удивлялись: книги «не по возрасту», критические статьи – «ничего же не поймёшь». Как же они ошибались. Я анализировала тексты, как формулы, и быстро поняла, что критики транслируют общепринятые моральные нормы. Эти рецензии стали для меня костылями в хаосе чужих чувств.

Я училась оценивать поступки сначала на примере вымышленных персонажей. Антагонисты казались логичнее и объёмнее, чем герои, но в сочинениях я всё равно писала то, чего хотела система образования. Я особенно ощутила это на «Трёх мушкетёрах». Учителя хотели, чтобы мы восхищались благородством д’Артаньяна и его дружков, но меня завораживала Миледи. Холодная, расчётливая, безжалостная – она действовала логично, а не из мальчишеского браваства или клятв, опрометчиво данных в алкогольном угаре. Я недоумевала, чем можно восторгаться в четвёрке самцов с шатким моральным компасом, которых тащит вперёд исключительно удача. Миледи же просчитывала ходы и брала своё без жалости – именно за это, конечно, ей полагалась казнь. Я поставила закладку на сцене с лилией на плече и решила: если уж и брать с кого пример, то только с её. Ну, или ещё с кардинала Ришелье.

Мне не нужно было чувствовать – я анализировала. Школа была моей первой лабораторией. Там я не просто училась – я училась людям. Их эмоциям, поступкам, спонтанным решениям, которые, казалось, принимались на чувствах, но в действительности легко просчитывались, если знать, куда смотреть. Я отслеживала закономерности: кто дружит с кем, кто кого защищает, кто первым сдаст, если запахнет жареным. Кто хвастается, кто занижает оценки, кто врет по привычке. Это не было жестокостью. Это было опытом.

Девочки плакали в туалетах из-за мальчиков. Я запоминала, с чего начался конфликт, как он развивался, какие слова резали сильнее прочих. Потом пробовала – чуть‑чуть – говорить то же самое в нужный момент. Проверяла, насколько хватит моей «доброты», чтобы получить от человека желаемое. Научиться «сочувствию» оказалось несложно. Достаточно было подобрать нужные слова. Мою неискренность никто не замечал, всем вполне хватало декораций.Кто-то учился рисовать. Кто-то – решать уравнения. Я училась копировать интонации, выстраивать фразы с правильными паузами, делать глаза чуть влажнее, чем надо.

Иногда я даже путалась в образах. С одной стороны я застенчивая и добрая, с другой – язвительная и бойкая. Перед учителями – увлечённая, послушная, но с проблеском характера. Опять же, с точно выверенным его проявления: кто-то из учителей не ценил индивидуальности, а кому-то это было действительно важно. Я вживалась в эти роли как актриса, пока не забывала, что где-то под ними есть кто-то ещё. Если, конечно, кто-то вообще был.

Отношения? Да, конечно. Я замечала, кто нравится кому, и что именно в этом «нравится» работает. Пробовала быть такой. Иногда разбивала влюблённую пару, просто ради эксперимента. Иногда отталкивала того, кого близко к себе подпустила. Просто чтобы посмотреть, сколько человек выдержит, прежде чем уйдёт насовсем.