Посвящается тем, кто

до последнего вздоха оставался

верен своим Богам.

Тем, кто не склонил головы перед

чужой верой, принесенной на Русь

огнем и мечом. Тем, чьи имена

забыты, чьи капища были сожжены,

чьи кости остались лежать под

пеплом уничтоженных городищ.

Особо доблестным сынам и дочерям Новгорода, не устрашившихся киевских дружин князя Владимира «крестителя» и его церковных проповедников, явившихся в 990 году «спасать» их души через кровь, страх и огонь. Посвящается волхвам, сожжённым, искалеченным, заклейменных в звании «слуга тьмы», но не отказавшихся от памяти предков и накопленных знаний нашего рода. Знахарям и ведуньям, укрывающихся в лесах и пронесших сквозь века древние знания, травы, заговоры, связь с природой. И пока в ночных лесах шумит ветер, пока гроза раскалывает небо над древними курганами, память о них жива.

Песнь тихого берега

Солнце, словно золотой щит, клонилось к темнеющему лесу, рассылая по воде алые блики. Воздух был теплым, густым от запаха цветущего иван-чая и влажного речного ветерка, что ласково трепал волосы печального мальчика. Звали его Всеслав и казалось, сама природа вторила его имени. Он сидел на примятой траве, босые ноги чуть погружены в прохладную воду, где резвилась серебристая плотва. Рыбешки, будто завороженные, замерли у поверхности, их спинки вспыхивали розоватым отблеском заката. Даже кузнечики в высокой траве смолкли, и только стрекозы, словно живые искры, проносились над гладью.

Всеслав улыбнулся, доставая из-за пояса свирель — вырезанную из тростника и успевшую стать гладкой от частых прикосновений. Пальцы сами нашли знакомые отверстия, и в воздух полилась мелодия — то ли ветра в камышах, то ли ручья, бегущего по камням. Звуки, простые и чистые, сплетались с шепотом листьев, и казалось, сама река замедляет течение, чтобы послушать. В чаще притихли птицы. Сорока, обычно болтливая, уселась на ветку ольхи, наклонив голову. Даже вечно суетливый дятел прекратил стук где-то в глубине дубравы. Только Леший, невидимый, но чуткий, наверное, прислушивался из-за корявых стволов, вспоминая давние времена, когда люди и духи говорили на одном языке.

А Всеслав продолжал играть, и в мелодии слышалось все великолепие окружающего мира: журчание родников, шум спелой ржи, смех детей у вечернего костра. Солнце коснулось верхушек деревьев, и первые звезды зажглись в потемневшем небе. Но паренек словно не замечал времени. Звуки свирели, словно живые, вились над водой, сливаясь с шелестом камышей и последними лучами солнца. Он почти полностью растворился в своей игре, пока неожиданно что-то холодное не коснулось его ступни. Сердце мгновенно екнуло. Юноша рванулся назад, речной песок взметнулся под босыми пятками, а в следующее мгновение он уже стоял на берегу, сжав свирель в дрожащих пальцах.

Вода, поглотив последние следы его всполоха, вновь стала совершенно неподвижна. Даже мальки, испуганные его прыжком, уже вернулись, мелькая у самого берега.

— Водяной?.. — прошептал Всеслав, вглядываясь в темнеющую гладь.

Но река молчала. Ни всплеска, ни тени в глубине — только песчаное дно, освещенное последним алым отсветом заката.

— Или русалки… — проворчал он, вспоминая бабушкины сказки про дев с зелеными волосами, что заманивают неосторожных в омут. — Но если это они, то почему не показались? Ведь обычно они любят дразнить.

Всеслав склонился с края небольшой кручи, стараясь разглядеть хоть что-то среди водорослей и вдруг…

Тень.

Она промелькнула так быстро, что он даже не был уверен не показалось ли ему.

Он резко выпрямился, но снова — пустота.

— Кто здесь? — громко спросил он, и эхо разнеслось по берегу.

Ответа не было. Только ветер внезапно поднялся, зашелестел листьями ольхи, словно высмеивая его страхи.

Всеслав сжал свирель крепче. Может, это просто линь, или уж, стремящийся выползти на берег? А может… духи реки решили пошутить?

Он сделал шаг назад, готовый уже повернуться к лесу, как вдруг — всплеск. Вода взметнулась вверх прямо перед ним, и на мгновение ему показалось, что в каскаде брызг нарисовался силуэт седовласого старца, сжимающего в левой руке странный посох в основании, которого был странный узор, или знак, а в самом центре синеватый камень. Но едва капли опали обратно, видение растворилось словно ничего и не было.

— Ладно, — прошептал Всеслав, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Пора домой.

Он бросил последний взгляд на реку — теперь уже тёмную, навевающую жуть, и быстро зашагал по тропинке, ведущей к поселению.

Вечерняя тропа вывела Всеслава из дубравы на край золотого моря – бескрайнего поля спелой ржи, колышущегося под лёгким ветерком. Тяжёлые колосья, будто сотканные из последнего солнечного света, шептались между собой, пересказывая древние тайны. Вдали мелькала фигура жницы, желающей завершить работу до наступления темноты, а над полем кружили стрижи, прощаясь с уходящим днём.

За полем, на пригорке, словно вырастая из самой земли, раскинулось большое поселение, окружённое мощным частоколом из заострённых брёвен. Над высокими воротами возвышались резные лики богов-покровителей – благодатная Макошь и мудрый Велес с бычьими рогами. За оградой теснились крепкие срубы, украшенные затейливой резьбой: солнечные круги и волнообразные узоры на фронтонах казались застывшими заклинаниями, охраняющими покой обитателей. Дым из печных труб стелился по вечернему воздуху, смешивая аромат свежего хлеба с горьковатым запахом тлеющего можжевельника.

По улицам, вымощенным дубовыми плахами, важно расхаживали гуси, а у колодца с резным журавлём звенели девичьи голоса. На центральной площади, под сенью древнего дуба, увешанного цветными ленточками-оберегами, степенно беседовали старцы, а рядом резвилась детвора, гоняясь за пёстрым котом. Из кузницы доносился ритмичный звон молота – кузнец, невзирая на приближающуюся ночь, продолжал работу, и алые искры разлетались в сумерках, как огненные светляки.

Но даже в этой мирной картине Всеслав не находил покоя. Холодное прикосновение в реке всё ещё ощущалось на его коже, будто дух реки не хотел отпускать свою добычу. Он обернулся – за спиной темнел лес, а над ржаным полем уже стелился лёгкий туман, похожий на дымку забытого сна. Сжав свирель в потной ладони, юноша шагнул под сень резных ворот, где его встретил знакомый шум родного поселения – смех, лай собак, скрип телег. Но в ушах по-прежнему звучал тот странный шёпот воды, и сердце сжималось от необъяснимого предчувствия. Последние лучи заката дрожали на резных солнечных знаках, украшавших фронтон его родного дома, будто предупреждая о чём-то, что ещё только должно случиться.

Всеслав осторожно приоткрыл скрипучую дверь, сплетенную из дубовых досок и украшенную резным изображением коня – символа Рода-покровителя. Тёплый воздух, пропитанный ароматом сушёных трав и древесной смолы, нежно обволок его. В сенях, где обычно хранились берестяные коробы с зерном и глиняные крынки с молоком, сейчас было пусто – только пучки чеснока и зверобоя, развешанные под потолком, тихо покачивались от сквозняка.

Основная горница встречала полумраком, сквозь который пробивался трепещущий свет лучины, воткнутой в железный светец у красного угла. Там, под расшитым рушником с изображением Макоши-пряхи, стояли деревянные обереги предков, а рядом – глиняная чаша с мёдом для поминальных треб. Пол был устлан душистым сеном, поверх которого лежали домотканые половики с геометрическими узорами. В центре стояла массивная дубовая лавка, почерневшая от времени, а над ней на цепи висел медный котелок, в котором ещё тлели угли от вечерней каши.

У печи-каменки, сложенной из дикого камня и глины, сидел старец Радогост – его седая борода, заплетённая в три косы по обычаю волхвов, почти касалась колен. Глаза, глубокие как лесные озёра, неотрывно следили за Всеславом, пока тот снимал пояс с обережными бляхами. Взгляд старца был тяжёл, словно осенний дождь – в нём читалось и знание, и какая-то невысказанная тревога. Он молча водил костяным перстом по кромке стола, от чего в доме повисла звенящая тишина, будто даже домовой затаился за воронцом у печи, где обычно оставляли ему угощение.

Всеслав замер на пороге, ощущая, как под босыми ногами холодеют выщербленные доски пола.

Радогост – седобородый ведун, чьё имя шептали с опаской даже взрослые мужики, сидел в их доме, словно тень из древних сказаний. Его появление здесь было таким же неожиданным, как снег среди лета.

Старец жил далеко за частоколом, в избушке, что стояла на границе леса и болот, где даже самые смелые охотники не решались собирать грибы. Говорили, что сруб его жилища сложен из деревьев, поваленных ураганом в ночь зимнего солнцестояния, а крышу крыли шкурами волков. К нему шли только в крайней нужде – когда хворь не брали ни травы, ни заговоры, когда скот дох от неведомого мора, или, когда пропадали дети в лесу. И он помогал – всегда, словно сами Боги были его помощниками.

Его силу знали все. Рассказывали, как однажды он остановил кровь у раненого воина одним взглядом, а в другой раз заставил град обойти стороной поле, где был воткнут его посох. Но были и другие истории – будто по ночам к нему в окна стучатся вороны с красными глазами, а в полнолуние он разговаривает с лешим и кикиморами. Старухи шептались, что он может обернуться рысью, или туманом, а дети клялись, что видели, как лесные тропинки сами расступаются перед ним.

И вот теперь он сидел у их очага, его крючковатые пальцы водили по резным знакам на столе – тем самым, что отец Всеслава вырезал для защиты от нечисти. Его платье, сшитое из грубой конопляной ткани, пахло дымом, сушёным мухомором и чем-то ещё – тёплым и звериным, похожим на шкуру медведя. Взгляд его, жёлтый, как у совы, не отрывался от Всеслава, и мальчик чувствовал, как под этим взглядом по спине пробегают мурашки.

— Садись, — хрипловатым голосом произнес Радогост.

Всеслав медленно опустился на лавку, не решаясь даже отряхнуть с ног речной песок. Время словно остановилось – даже огонь в печи будто притих, и только тень ведуна, неестественно большая, колыхалась на стене, принимая то ли птичьи, то ли звериные очертания.

— Ты сегодня играл у воды, — вымолвил старец и в его устах это звучало ни как вопрос, а утверждение.

Всеслав кивнул, не в силах соврать, даже если бы захотел.

Радогост медленно поднял руку и провёл ладонью над чашей с мёдом, стоявшей на столе для подношений Богам.

— Он отметил тебя, - загадочно провозгласил старец и перевел взгляд на испуганную мать Всеслава, которая стояла возле стола боясь даже пошевелится.

Велеслава, женщина статная и гордая, с волосами, что спелые колосья, заплетённые в тугую косу до пояса, встала между сыном и старцем. Её глаза, обычно тёплые, теперь сверкали тревогой.

— Радогост-батюшка, — голос её дрожал, — да что вы говорите? Всеслав — обычный мальчик, ни в чём не отличный от других. Бегает с остальными ребятишками, рыбу ловит, на дудочке играет... Может, вы его с кем спутали?

Она машинально поправила вышитый рукав своей понёвы, где красные нити обережных узоров сплетались в знаки Макоши. Её движения были резкими, словно она пыталась отгородить сына от незримой угрозы.

Радогост решительно поднял руку.

— Хватит.

И в этот момент даже пламя в печи на миг словно приникло к поленьям.

— Не тебе судить кого выбирают Боги!

Велеслава побледнела, её пальцы вцепились в складки одежды. Она хотела возразить, но слова застряли в горле.

Радогост поднялся, а его тень, приняла угрожающие очертания. Он опёрся на посох, украшенный волчьими клыками, и вновь обернулся к Велеславе.

— Готовьте его. Через два дня я вернусь.

Не дожидаясь ответа, он вышел даже не попрощавшись.

Едва тяжелая дубовая дверь захлопнулась за ним, Велеслава рухнула на колени. Густая коса растрепалась и рассыпалась по плечам, когда она, содрогаясь, прижала ладони к лицу. Горестные рыдания начали неистово вырываться из её груди. Всеслав растерянно присел рядом, обняв мать за дрожащие плечи. Он чувствовал, как сквозь тонкую ткань его рубахи проступают горячие слёзы, но слова утешения застревали в горле. Велеслава лишь сильнее вцепилась в него, её пальцы впились в спину, будто она пыталась удержать сына от незримой пропасти.

– Матушка, да что случилось? – прошептал он, но в ответ раздался лишь новый приступ рыданий.

В этот момент дверь распахнулась с такой силой, что берестяной оберег, висевший на косяке, сорвался и закружился на полу. На пороге стоял Яромир – отец Всеслава, высокий, широкоплечий, с медвежьей силой в руках и чёрной, как смоль, бородой. Его глаза, обычно спокойные, вспыхнули яростью, заметив страдания жены.

– Велеслава?! – душа моя. В два шага он оказался подле нее и склонившись на колено обхватил ладонями лицо супруги. – Кто тебя обидел? Говори!

Велеслава лишь покачала головой. Её пальцы дрожали.

– Он... он, – причитала она не в состоянии успокоится. – Радогост... пришел… за ним...

Яромир побледнел. Его взгляд метнулся к двери, затем к сыну, и в глазах мелькнуло что-то дикое, необузданное.

– Всеслав, – произнес он тихо, – иди... погуляй ненадолго.

Мальчик замер, чувствуя, как сердце бешено колотится. Он хотел ответов, пояснений, но отец уже отвернулся, стремясь поскорее обнять мать, а в его позе читалась такая непоколебимая решимость, что спорить было немыслимо.

Выбравшись на улицу, Всеслав глубоко вдохнул вечерний воздух и ноги сами понесли его прочь от дома, к окраине поселения, где за частоколом уже темнело поле, а за ним – лес.

Сгорбившись под тяжестью необъяснимой тоски, он брёл к своему тайному убежищу — шалашу, спрятанному за могучим дубом, сразу за частоколом. Ствол древнего исполина, покрытый глубокими трещинами, словно морщинами старца, надежно укрывал это место от любопытных глаз. Здесь, среди сплетённых ветвей и высушенного камыша, всегда царил особый покой, пропитанный ароматом нагретой солнцем коры и полевых трав.

Именно здесь его уже ждала Веселина — единственная, кому он доверил секрет этого уголка. Девочка, на два года младше него, сидела на подстилке из мягкого мха, поджав под себя босые ноги. Её волосы, цвета спелой ржи, были заплетены в две небрежные косы, из которых уже выбивались светлые пряди, будто солнце специально цеплялось за них своими лучами. Глаза, большие, как лесные озёра и зелёные как юная весенняя листва, встретили Всеслава без слов, но с таким пониманием, что ему сразу стало легче.

— Опять старичье тебя донимает? — спросила она по-взрослому деловито, поправляя подол своей простой льняной рубахи.

Её голос звучал, как ручеек — звонко, но уже без детской слащавости. В её чертах уже угадывалась будущая красота: высокие скулы, мягкий овал лица, губы, всегда готовые сложиться в улыбку. Но главное — была какая-то внутренняя теплота, словно в ней самой жил кусочек летнего солнца.

— Ты же знаешь, они все глупенькие, — добавила Веселина, протягивая ему горсть лесных ягод. — Вот, собрала для тебя. Ешь, а то опять киснешь, как гриб после дождя.

Всеслав хмыкнул, но ягоды взял. Она всегда умела развеять его мрачные мысли — даже когда они впервые строили этот шалаш, и он, рассердившись, что ветки не слушаются, чуть не разломал всю постройку. Тогда она просто села рядом и начала напевать какую-то нелепую песенку, пока он не рассмеялся.

— На этот раз всё серьёзно, — пробормотал он, разглядывая ягоды. — Радогост приходил...

Девочка замерла, даже ветер, игравший её косами, будто притих. Это имя у всех в поселении вызывало робость, граничащую со страхом.

— Ну и?

— Он сказал, что вернётся через два дня и что я должен быть готов.

Тень пробежала по её лицу, но уже через мгновение она решительно вскочила на ноги, отряхнув мох с одежды.

— Тогда нам надо что-то придумать! — твердо произнесла она, а в глазах вспыхнул ранее не свойственный ей огонек.