© Василий Виталиус, 2026

ISBN 978-5-0069-2510-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1. Светофор

Красный глаз светофора пылал в сером чреве дня не как механический запрет, а как окно в иную, статичную вечность. Он горел дольше, чем позволяла любая разумная мера, и Алексею начало казаться, что это – не сбой, а тихое откровение.

«Взгляни, – шептал ему изнутри холодный, ясный голос, голос его собственного духа-свидетеля. – Это не светофор. Это – Чаша Времени, и она полна до краёв остановленной жизнью. Кто-то, чья воля незрима, как закон тяготения, поднёс её к твоим губам и ждёт: проглотишь ли ты эту густую пасту из вынужденных минут, признаешь ли власть этого алого идола, или же взорвёшь тишину рёвом мотора, сокрушив хрустальные скрижали порядка?»

Но другой голос, голос плоти и страха, отвечал ему приглушённо, из самой глубины животного естества: «Смирись. Капля точит камень. Минута усмиряет бунт. Этот красный – лишь малая жертва, приносимая великому Молоху Расписания. Потерпи. Зелёный, как все земные раи, наступит неизбежно, и ты продолжишь свой путь в никуда, убаюканный иллюзией движения».

Он стоял. Пальцы, впившиеся в руль, стали алебастровыми когтями, держащими не штурвал пути, а урну с его собственным пеплом ожидания. Это была не просто остановка. Это был ритуал распятия на перекрёстке четырёх ветров судьбы.

Он поймал себя на том, что трет большим пальцем заусенец на указательном – до боли, до сырости, как делал всегда, когда злился и не мог позволить себе ничего большего.

Под ногой что-то мешало: смятая пластиковая бутылка перекатывалась от тормоза к газу. Он раздражённо пнул её, и тут же почувствовал глупое, детское облегчение – стыдное, почти приятное.

Его машина – не стальная капсула, а прозрачный саркофаг, где три мумии – Муж, Жена, Дитя – были погребены заживо в ладане повседневности. Запахи здесь были гуще воздуха: терпкий ладан дешёвого освежителя, призрачная мирра детского шампуня – эти фимиамы возносились не богам, а призракам памяти.

«Запах, – размышлял он, – это мумия мгновения. Лицо Веры может стереться из сознания, но этот смешанный аромат пластика, пыли и яблока из её прошлого душа – он вечен. Он и есть истинная плоть нашего общего прошлого, нетленная и ядовитая».

В зеркале, этом магическом стекле, отделяющем царство уходящего от царства грядущего, он поймал взгляд Ильи. Сын не просто возился с ремнём. Он, словно неофит в храме непонятных обрядов, изучал механизм, который однажды должен будет спасти или удержать. В глазах ребёнка уже плавилась детская чистота, застывая в иной, более твёрдой и настороженной форме.

«Он растёт не по дням, а по часам, – с ужасом думал Алексей, – но что именно в нём растёт? Цветок или сорняк? Ангел или тот самый демон, что вытесняет из мира чудо? Он смотрит на меня и видит не отца, а пилота этой кабины, и судит уже молча, по своим, неведомым мне законам».

А Вера… Она глядела в своё окно, в параллельный мир, отражённый в стекле. Её профиль был двойным, размытым – две Веры: одна из плоти, усталая и близкая, другая – из эфира отражений, недостижимая и вечная.

И вдруг, без всякой причины, мелькнула мысль – быстрая и гадкая: хоть бы она просто замолчала. Не исчезла, не изменилась, не поняла – просто перестала говорить. Навсегда. Со своими упрёками, вздохами, этим вечным «ты опять». Он тут же испугался собственной мысли, почувствовал стыд – и от этого.

Он давно уже разговаривал не с женой, а с её симулякром, с тенью, отбрасываемой их общей историей.

«Мы, как два монаха в одной келье, – думал он, – каждый читает свою всенощную по разным молитвенникам, и наши „аминь“ звучат в разное время, не складываясь в гармонию».

– Он опять красный, – сказала она.

Фраза упала, как капля ледяной воды на раскалённую плиту сознания. Это было не наблюдение. Это был шифр, ключ к целой вселенной взаимных недомолвок. «Он» – это не светофор. «Он» – это их брак, это жизнь, это сам Алексей, вечно горящий запрещающим, тревожным светом. «Опять» – это приговор, вынесенный всем вчерашним и сегодняшним дням. Он промолчал, ибо его молчание было крепостью, возведённой из страха и гордыни. Любое слово было бы кирпичом, вынутым из стены, – и в пролом хлынул бы не свет, а ледяной ветер окончательных истин.

Она вдруг наклонилась и стала шарить в сумке, сердито перебирая вещи.

– Чёрт, опять крошки от печенья… Я же убирала, – пробормотала она, стряхивая их с колен. – Вечно тут свинарник.

Снаружи мир совершал свою медленную, почти литургическую процессию. Люди переходили дорогу, как причастники, принимающие тело и кровь рутины. Мужчина с телефоном – жрец, погружённый в кибернетическую молитву. Мать с девочкой – живая икона вечного противостояния: воля, влекущая, и дух, сопротивляющийся. Алексей смотрел на них из своего саркофага с завистью и отвращением. Они были частью плоти города, а он – заноза, застрявшая в его потоке.

– Пап, а мы успеем?

Вопрос Ильи прозвучал как философский укол. «Успеть? – внутренне воскликнул Алексей. – Куда? В вечность? В понимание? В ту точку будущего, где „я“ и „мы“ наконец совпадут? Мы лишь успеваем умирать по частям, сынок. Каждая остановка у красного света – это маленькая смерть воли, репетиция великой конечной остановки».

– Успеем, – солгал он голосом, в котором метался демон ложной уверенности.

Илья вдруг перестал возиться с ремнём и начал дуть в него, надувая щёки, так что ремень смешно вибрировал и издавал влажный, глупый звук. Он прыснул со смеху, сам не понимая почему, и тут же снова стал серьёзным.

Вздох Веры прорезал пространство как нож, разрезающий плёнку притворства. «Ты всё время спешишь. Даже когда стоишь». В этих словах ему явилась вся апокалиптическая картина его бытия. Он увидел себя вечным бегуном по кругу, где центр – пустота, а цель – само движение, этот опиум для боязливых душ. Его спешка была бегством от молчания, в котором слышен голос собственной ненужности.

– Иногда кажется, что ты всё время куда-то уезжаешь. Даже когда рядом.

Он не ответил. Ибо это была уже не констатация, а открытие мощей их умершей близости. Она указала на труп, и он не смел отрицать, что чувствует его тлетворный запах.

И вот – жёлтый. Мгновение апокалипсиса, напряжение между бытием и небытием. Не красный, не зелёный, а чистая, трепещущая возможность.

«Сейчас! – закричал в нём голос мятежного духа. – Либо власть, либо рабство! Раздави эту Чашу!» Но пальцы лишь сильнее впились в алебастр руля. Мгновение истины было упущено.

Слева кто-то нетерпеливо нажал на клаксон – коротко и зло, без всякого смысла. Звук был плоский, противный, как у дешёвой игрушки. Алексей поморщился: этот клаксон не означал ничего. Он просто был.

– Пап, ты злишься?

– Нет.

Эта вторая ложь была горше первой. Ибо злость была – священный огонь, тлеющий под пеплом уступок. Злость на светофор, на время, на себя, на эту железную клетку обязанностей, где он был и узником, и надзирателем.

Зелёный. Ослепительный, обманчивый, как улыбка Судьбы. Он рванул с места, совершив маленькое, бесполезное насилие над инерцией мира.

– Ты ремень-то нормально пристегни, – сказала Вера, всё так же не глядя. – У тебя вечно то перекрутится, то давит. Потом весь день ноешь.

Слова Веры стало магическим заклятьем, гимном всей их жизни – жизни, построенной на осторожности, на откладывании, на страхе перед падением. Жизни, в которой давно уже не было полёта.

– Я и так осторожен. Всегда.

На лобовое стекло вдруг шлёпнулась грязная капля – с грузовика впереди. Она медленно поползла вниз, оставляя мутный след. Алексей автоматически включил дворники и тут же выключил: раздражал скрип резины.

Он поехал, оставляя позади красного идола. Но облегчение не наступило. Ибо он понял – нет, узрел внутренним оком – что перекрёсток был не на дороге. Он был в нём самом. И светофоры там мигали всеми цветами хаоса, не подчиняясь никаким расписаниям. Он увёз с собой не разрешение на движение, а тяжкое знание: что самая опасная остановка ещё впереди. Та, после которой уже не будет желанного зелёного, а только вечный, беззвучный свет неприкрытого бытия, перед лицом которого придётся, наконец, ответить на все вопросы сына, жены и – того неумолимого внутреннего голоса, что спрашивал его уже много лет одним и тем же словом: «Доколе?»