Приключенческий роман

Карте верь, пока она честна с водой.

— Запись в судовом журнале шхуны «Лунь»

Глава первая. Утопитель

В Архангельске летом не темнеет, и всё дурное здесь делается при свете. Тихон Лодыгин давно это заметил. В два часа ночи, когда небо над Двиной стояло белое, как налитое молоко, он катил по сходням бочки с солёной треской, а грузчики на причале смотрели ему в спину — молча, с тем особым вниманием, с каким смотрят на человека, о котором всё известно.

Известно было вот что. Два года назад пароход «Кереть» вошёл в Горло Белого моря ночью, в тумане, и сел на камень, которого, по Адмиралтейской карте, на этом месте не было. Девять человек остались в воде. Штурман, стоявший вахту, не бросил лот: карта показывала четыре сажени, и он поверил карте. Комиссия при порте лишила его диплома. Капитан, в ту ночь спавший внизу, отделался выговором, а прошлой зимой умер от воспаления лёгких, так и не сказав вслух того, что сказал бы честный человек. Штурмана с тех пор звали «утопителем» — негромко, но так, чтобы он слышал.

Он слышал. Он и сам называл себя так, когда не спал.

— Господин Лодыгин?

Он поставил бочку и выпрямился. Шагах в пяти от него на причале стояла женщина в тёмно-сером дорожном платье, с кожаной сумкой через плечо. Лет двадцати трёх. Лицо узкое, обветренное не по-городски; светлые глаза смотрели очень прямо — так смотрит человек, привыкший наводить на резкость и не отводить взгляд, пока картинка не станет чёткой.

— Бывшего, — сказал он. — Господин Лодыгин кончился два года назад. Что вам нужно?

— Штурман. — Она произнесла это слово так, будто называла цену. — Я обошла одиннадцать капитанов. Одни смеялись, другие просили втрое, а трое сказали, что к северу от Новой Земли ходит либо сумасшедший, либо Лодыгин. Сумасшедшего я не ищу.

Грузчики перестали делать вид, что не слушают.

— Здесь неудобно, — сказал он.

Чайная у Поморской пристани открывалась в пять утра для тех, кто возвращался с промысла, и в этот час в ней не было никого, кроме хозяйки, дремавшей над самоваром, и старика у окна, который сидел, подобрав под себя ноги, как сидят в лодке. Женщина выбрала стол в углу, расстегнула сумку и положила перед Тихоном трубку из позеленевшей латуни — длиной с ладонь, толщиной в большой палец, с навинчивающейся крышкой. Снаружи трубка обросла мелкими белыми ракушками.

— Меня зовут Ольга Сергеевна Вересаева. Мой отец, профессор Вересаев, в августе прошлого года ушёл на шхуне «Нерпа» искать землю к северо-востоку от Новой Земли. Двенадцать человек. Весной в Петербурге сообщили, что экспедиция погибла во льдах. Откуда сообщили — мне так и не объяснили. А в июне мезенский рыбак нашёл вот это на берегу Вайгача.

— Как Толль, — сказал Тихон. Он не хотел говорить этого вслух. — Барон тоже искал землю, и тоже…

— Барон Толль искал землю, которую видели с берега. — Она поймала его взгляд и не отпустила. — Мой отец искал землю, которую видят гуси. Это не одно и то же.

Внутри трубки лежали два листка тонкой бумаги, свёрнутые в тугой жгут. На первом был карандашный чертёж: контур острова, похожего на грушу, с отметками широты и долготы и значком вулкана — тремя короткими чёрточками над горой. На втором — несколько строк, торопливых, нажатых так, что бумага местами прорвалась.

«3 ноября 1912. Живы. Остров существует, он тёплый. Положение на чертеже ложное — нарочно, на случай если прочтёт не тот, кому предназначено. Ищите по птицам: гуси уходят на северо-восток и не возвращаются. Ищите по небу: над белым льдом оно темнеет там, где открытая вода. Карте не верьте. С. В.»

Тихон прочёл дважды. Потом достал из кармана огрызок карандаша и, не спрашивая разрешения, приложил его к чертежу, как линейку.

— Здесь, — сказал он, — по лоции Норденшельда, ровное дно, сорок сажен, и никакого острова. Ваш отец либо ошибся, либо…

— Либо?

— Либо хитрый.

— Он географ, а не сумасшедший.

— Я и говорю, — сказал Тихон. — Хитрый.

Он хотел, чтобы это прозвучало как насмешка, но голос подвёл. Последняя фраза записки засела в нём, как заноза: «Карте не верьте». Он слишком хорошо знал цену тому, что бывает, когда веришь.

— Я не умею ходить по птицам, — сказал он наконец. — Я умею ходить по карте. И однажды этого оказалось недостаточно. Вам нужен не я.

— Девять человек, — тихо сказала Ольга. — Мне говорили. Я знаю, что вы не захотите брать на себя ещё двенадцать.

— Я ничего не…

— Берёт, — сказал вдруг старик у окна.

Он не обернулся. Голос у него был сухой и ровный, как скрип снасти. Теперь Тихон увидел, что на левой руке у старика не хватает двух пальцев, а на колене лежит шапка, которую тот мял с неспешным упорством.

— Мефодий Игнатьич, — выдохнул Тихон. — Вы-то что…

— Я твоего батьку на Зимнем берегу хоронил, — сказал старик. — Лоцман был. Он тебе что говорил? Что лот — тот же глаз, только в воде. Глаз ты забыл дома, Тишка, оттого и сел на камень. Забыл — вспомнишь. — Он наконец повернул голову: серые глаза в сетке морщин, насмешливые и добрые. — Кормщиком пойду с ней. Шхуну сыщу. Ты, если не дурак, пойдёшь штурманом.

Тихон долго молчал. На улице проскрипела телега, ударили к ранней обедне колокола.

— До первого льда, — сказал он.

— До нашего, — поправила Ольга. — Не до первого.

Когда они вышли на причал, солнце уже стояло высоко, и Двина слепила глаза. На сваях у воды, в тени штабеля досок, курил человек в котелке и чистых ботинках — слишком чистых для этих мест. Он не смотрел на них. Он смотрел на воду так внимательно, как смотрят на то, что совсем не интересует.

После разговора в чайной Тихон не сразу пошёл домой. Он долго стоял у воды, наблюдая, как по Двине тянет щепки, листья и радужные пятна мазута. Город уже просыпался. С другого берега доносились удары молота, где-то ругались грузчики.

Он достал из кармана карандаш и написал на обороте старой квитанции два слова: «птицы» и «небо». Потом ниже: «Вайгач».

Получилась смешная карта.

Два года он избегал любого дела, где требовалось выбирать курс за других. Отказывался даже вести баркас через знакомую протоку. Работал грузчиком, потому что бочка, в отличие от корабля, отвечала только за себя. Теперь незнакомая женщина принесла ему записку, в которой кто-то специально солгал координатами и при этом требовал довериться миру больше, чем бумаге.

Тихон скомкал квитанцию и бросил в воду. Через секунду выругался, достал багор у свай и выловил её обратно.

— Совсем дурак, — сказал он себе.

Но бумагу высушил и положил в карман.

Дома он достал из шкафа старый кожаный футляр с секстаном. Два года не открывал. Замки заели. Когда крышка поднялась, внутри пахнуло металлом и машинным маслом. На внутренней стороне оставалась царапина, сделанная ещё на «Керети».

Тихон провёл по ней пальцем.

Утром он пришёл в Соломбалу раньше Мефодия.