Кенай убил ягуара, когда ему было шестнадцать. Об этом в племени говорили так часто, что Таха выучил эту историю наизусть, хотя сам тогда ещё не родился. Как копьё сломалось. Как зверь прыгнул на брата. Как Кенай голыми руками схватил ягуара за горло и душил, пока тот не затих. Как шкуру потом принесли в деревню, и она была длиннее роста самого высокого воина. Таха любил эту историю. Но больше всего он любил, когда Кенай рассказывал другое.

– А помнишь, как ты упал в реку?

– Я не падал, – Кенай усмехался, сверкая белыми зубами. – Я нырял за черепахой.

– И черепаха тебя победила?

– Черепаха была большая. Все думают, что черепаха медленное и неуклюжее животное, это не так. Говорят, что она может обогнать зайца.

Таха хохотал, зажимая рот руками, чтобы не разбудить мать. Они сидели у костра, когда все уже спали, и Кенай рассказывал не про подвиги, а про свою дурость. Про то, как заблудился в лесу в двенадцать лет и три дня ел жуков. Про то, как пытался приручить обезьяну, и она украла у него набедренную повязку. Про то, как впервые пошёл на охоту и промахнулся по тапиру с трёх шагов.

– И что они тебе сделали?

– Посмеялись. И я посмеялся. А потом научился попадать.

Таха слушал и думал: вот оно. Великий воин – это тот, кто всему научился. Может, и у него есть шанс.

Утром Кенай разбудил его, дёрнув за ногу.

– Вставай. Солнце уже встало, а ты лежишь, как дохлая рыба.

Таха открыл глаза. В хижине было серо, солнце только начало пробиваться сквозь щели. Мать ещё спала, отец ушёл затемно – слышно было, как он строгает дерево у входа.

– Куда?

– В лес. Хватит лежать как беременная лама. Пойдёшь со мной.

У Тахи ёкнуло сердце. Кенай никогда не брал его в лес. Только на охоту за мелкими зверьками, только рядом с деревней, только «не отставай и не мешай». А тут в лес. Просто так. Он вскочил, натянул набедренную повязку, схватил дудку.

– Дудку оставь, – сказал Кенай. – В лесу дудка не нужна. Там слушать надо, а не играть.

Таха послушно положил дудку на циновку. Выбежал за дядей.

Лес встретил их как долгожданных гостей. Где-то кричали птицы, шуршало в листве, пахло прелой листвой и цветами. Таха шёл за Кенаем и старался ступать туда же, куда ступал он. Но всё равно то и дело хрустели ветки под ногами.

– Смотри, – Кенай остановился и показал на землю. – Видишь?

Таха присел. На влажной земле были отпечатки – широкие, с копытцами.

– Тапир, – сказал Кенай. – Прошёл ночью. Видишь, следы уходят туда. Он шёл к воде.

– А как ты понял, что к воде?

– Вода – там. – Кенай махнул рукой в сторону, откуда доносился едва слышный шум. – Он всегда идёт по прямой, если хочет пить. Если бы он искал еду, петлял бы.

Таха смотрел на следы и пытался запомнить. Как они выглядят, куда направлены, глубокие или нет.

– А ты когда-нибудь промахивался? – спросил он.

– Вчера, – серьёзно ответил Кенай.

– Врёшь.

– Честно. Промахнулся по индюшке. Она была слишком быстрая и наглая. Только никому ни слова.

Таха засмеялся. Кенай улыбнулся краем рта и пошёл дальше.

Они вышли к небольшому ручью. Вода была прозрачная, на дне виднелись камни и коряги.

– Садись, – сказал Кенай. – Смотри.

Он подошёл к воде, замер. Потом резко сунул руку в ручей – и вытащил рыбу. Она билась в его пальцах, серебряная, с розовыми жабрами.

– Как ты?.. – выдохнул Таха.

– Долго учился. – Кенай бросил рыбу на берег. – Теперь ты.

Таха подошёл к воде. Смотрел, смотрел – ничего не видел. Только камни и тени. Сунул руку – пусто.

– Не вижу, – сказал он.

– А ты не смотри. Чувствуй. Рыба не там, где видно. Рыба там, где должно быть тепло. Или холодно? Я сам не помню. Просто знаю.

Таха попробовал ещё раз. Ещё. Рука замёрзла, пальцы онемели. Ничего.

– Ничего, – сказал Кенай. – Через год научишься. Или через два. Я долго учился, где-то года три.

– Три года?

– Ну, я был глупый. Ты умнее.

Он подмигнул и пошёл дальше вверх по ручью. Таха побежал за ним, забыв про рыбу.

К вечеру они вернулись в деревню. Кенай нёс двух тетеревов, которых подстрелил из духовой трубки, и большую рыбину. Таха нёс только груз новых знаний. У входа в деревню их встретила мать Тахи. Посмотрела на брата, на сына, на добычу.

– Живы? – спросила она.

– Живы, – ответил Кенай.

– Он не мешал?

– Мешал. Топал как тапир. Но научится.

Мать вздохнула, но в глазах её было тепло. Она забрала у Кеная птиц и пошла к очагу.

Таха хотел убежать к себе, но Кенай окликнул:

– Завтра пойдёшь снова?

Таха обернулся. Сердце стучало где-то в горле.

– Можно?

– Можно, – Кенай хлопнул его по голове – слегка больно, как всегда. – Но если будешь топать, оставлю тебя рыбу ловить. На целый день.

Он улыбнулся и ушёл к своему костру. Таха стоял и улыбался в темноту.

Ночью он лежал на циновке и смотрел в потолок. Рядом спала мать, за стеной кашлял отец. Где-то в деревне перекликались собаки. Таха вспоминал сегодняшний день. Ручей, рыба, следы тапира. Как Кенай показал ему, как отличать съедобные коренья от ядовитых. Как научил слушать лес – не ушами, а позвоночником.

– Там, где тихо, – сказал Кенай, – там опасно. Зверь или враг. Лес никогда не молчит. Если замолчал – значит, кто-то пришёл.

Утро начиналось с первыми лучами солнца, с женских голосов. Таха просыпался от них – тонких, тягучих, перекликающихся через всю деревню. Они звали детей, ругали собак, обсуждали вчерашний дождь. Где-то уже стучали песты – женщины толкли сушеный маис, готовили тесто для лепёшек. Запах кукурузной муки смешивался с дымом и сыростью. Мать Тахи сидела у очага, раздувая угли. Её руки, в мелких шрамах от ножей и ожогов, ловко лепили толстые лепёшки. Она бросала их на горячий камень, и они начинали пузыриться, покрываться коричневыми пятнами.

– Вставай, – говорила она, не оборачиваясь. – Поешь и пойдёшь со мной.

Таха садился, тёр глаза. За стенами хижины уже кипела жизнь – слышно было, как старики кашляют у своих костров, как дети визжат, гоняя кур. Он брал лепёшку, горячую, обжигающую пальцы, и выбегал наружу.

Деревня стояла на склоне холма. Хижины – глинобитные, с крышами из пальмовых листьев – лепились друг к другу, как уступы. Между ними вились тропинки, вытоптанные до твердокаменной земли. В центре – площадь, где по вечерам разжигали большой костёр. Там же стоял каменный столб, покрытый резьбой. Лица, змеи, какие-то знаки, которых Таха не понимал. Женщины уже уходили в поле вереницей, с корзинами за спиной, с младенцами за пазухой. Они спускались по тропе вниз, туда, где начинались бесконечные ряды кукурузы, выше человеческого роста.

Мать окликала Таху:

– Не стой! Идём.

Он бежал за ней, на ходу доедая лепёшку.

Кукурузное поле пахло зеленью и влагой. Стебли стояли стеной – густые, шуршащие, с тяжёлыми початками, из которых торчали волосы. Таха пробирался между ними, раздвигая листья руками. Они хлестали по лицу, оставляя мелкие порезы. Женщины работали молча. Пололи, пригибали стебли, проверяли початки. Иногда перебрасывались короткими фразами – о дожде, о детях, о том, какой урожай в этом году. Таха помогал носить воду. Большой глиняный кувшин он обхватывал двумя руками, прижимал к груди и шёл по узкой тропе к ручью. Ноги вязли в грязи, кувшин норовил выскользнуть. Один раз он упал, расплескал полкувшина Женщины смеялись. Не зло, а по-доброму.

– Ничего, – говорила мать, забирая у него кувшин. – Научишься.

Он садился и смотрел, как они работают. Ладони у них были твёрдые, как кора, спины гнулись и разгибались в одном ритме. Казалось, они могут так вечность. В полдень, когда солнце начинало печь невыносимо, все собирались в тени. Ели лепёшки, запивали водой из общих кувшинов, молчали. Кто-то дремал, кто-то выдёргивал из волос сухие листья. Таха любил этот час. Можно было никуда не бежать, ничего не делать. Просто сидеть и смотреть, как ветер гнёт кукурузу.

Кенай появился из леса неожиданно, как всегда. Таха сидел, крутил в руках тростинку, пытаясь сделать дудку. Получалось плохо – звук выходил сиплый, как у больной птицы.

– Опять дудишь, – раздалось за спиной.

Таха вздрогнул, обернулся. Кенай стоял, прислонившись к стволу дерева, жевал травинку. На плече у него висела связка каких-то кореньев, в руке – копьё.

– Не дудится, – признался Таха. – Дырки кривые.

– Покажи.

Кенай взял тростинку, повертел в руках, хмыкнул.

– Дырки кривые, потому что ты их криво делаешь. – Он сел рядом на корточки. – Смотри. Надо не просто проткнуть, а сначала наметить. Углём. Потом жечь раскалённой палочкой. Тогда край гладкий.

Таха смотрел на его руки. Кенай показывал медленно, как для глупого, хотя Таха уже не был маленьким.

– А ты умеешь играть? – спросил Таха.

– Нет. Я воин, а не музыкант.

– А кто у нас музыкант?

– Никто. Все воины. Поэтому у нас музыка плохая. – Кенай усмехнулся. – Будешь музыкантом – станешь единственным. Все девки твои будут.

Таха фыркнул, покраснел.

– Не хочу девок.

– А кого хочешь?

– Не знаю. Рыбу ловить, как ты.

Кенай посмотрел на него долгим взглядом. Потом сказал:

– Рыбу ловить легче, чем играть. Рыба глупая. А музыка – она хитрее. Ты если сможешь дудку смастерить – уже половину дела сделал.

Он встал, отряхнул набедренную повязку.

– Ладно, пошли. Покажу тебе, где растёт хороший тростник. Не этот, чахлый, а настоящий. Из такого даже я, может, сыграю.

Таха вскочил, забыв про дудку. Они пошли в лес – Кенай впереди, он сзади, стараясь ступать точно след в след.

Тростник рос у воды, в маленькой заводи, куда Таха раньше не забредал. Здесь было сыро, пахло тиной и цветами, которые он не знал. Перекликались лягушки, в воздухе висела мошкара.

– Вот, – Кенай показал на заросли. – Выбирай. Толстые не бери – будут гудеть, как рассерженный шершень. Тонкие – пищать. Надо средние. И чтобы без трещин.

Таха залез в воду по колено, начал перебирать стебли. Руки вязли в тине, что-то скользкое коснулось ноги. Он взвизгнул, выскочил на берег.

– Там рыба! – выдохнул он.

– Там сом, – поправил Кенай. – Он больше тебя боится. Иди давай.

Таха снова залез. Нашёл три подходящих стебля, срезал острым камнем, который дал Кенай. Выбрался на берег, мокрый, перепачканный тиной, но довольный.

– Эти?

Кенай взял, осмотрел. Кивнул.

– Эти. Теперь сушить надо. А пока будешь сушить – слушай.

Он сел на камень, жестом показал Тахе сесть рядом.

– Лес, он не просто так. Он живой. Всё, что здесь есть, – или еда, или враг, или лекарство. Тростник – еда? Нет. Враг? Нет. Значит, лекарство. Не для тела – для души. Твоя дудка будет лечить тех, кто слушает. И тебя самого.

Таха молчал, впитывая.

– Ты, главное, не торопись, – продолжал Кенай. – Дудку сделаешь – играй. Плохо будет – играй. Хорошо – тоже играй. Это всё, что от тебя нужно.

Он встал, протянул руку, помог Тахе подняться.

– Пошли. Мать тебя обыскалась, наверное.

Они пошли обратно, и Таха нёс тростник бережно, как младенца.

Вечером деревня собиралась у большого костра. Костёр горел в центре площади, высокий, шумный, искры улетали в чёрное небо. Вокруг сидели старики – на почётных местах, ближе к огню. Дальше – мужчины, воины, охотники. Ещё дальше – женщины с детьми. Таха сидел с матерью, но всё время косился туда, где Кенай. Кенай сидел в кругу мужчин. Они о чём-то говорили, тихо, серьёзно. Иногда кто-то показывал рукой в темноту, за пределы деревни. Таха догадывался – говорят об агрессивном племени Уку, о войне, о том, что будет.

Потом кто-то взял барабан. Гулкий, низкий звук поплыл над площадью, заставляя сердце биться чаще. Женщины запели – сначала одна, потом другие подхватили. Песня была старая, про маис, про дождь, про то, как боги слепили людей. Таха слушал и смотрел на огонь. В голове было пусто и тепло. Рядом сидела мать, её рука лежала на его плече. Где-то там, в кругу мужчин, был Кенай.

– Мам, – спросил он тихо, – а Кенай правда убил ягуара?

– Правда, – ответила мать, не глядя на него. – Я видела шкуру.

– А он рассказывал, как три дня жуков ел.

– И это правда. Он тогда маленький был. Глупый.

Таха улыбнулся в темноте. Глупый. Великий воин. Кенай.

Песня кончилась, барабан замолчал. Старики начали рассказывать истории – про старые времена, про духов, про то, как мир начинался. Таха слушал, пока глаза не начали слипаться.

Мать тронула его за плечо:

– Пойдём. Спать.

Он пошёл за ней, спотыкаясь, проваливаясь в сон на ходу. А за спиной ещё долго гудел костёр и звучали голоса, сплетаясь с ночью в одно целое.

Отец Тахи был тихим человеком. В племени его звали «Тот, кто гнёт дерево». Он делал древки для копий, рукояти для ножей, черенки для мотыг. Сидел в углу своей мастерской – навеса из пальмовых листьев, прилепленного к хижине, – и строгал с утра до вечера. Таха любил смотреть, как он работает. Отец брал заготовку, проводил по ней рукой, закрывал глаза, будто слушал, что дерево говорит. Потом брал нож из обсидиана – чёрный, острый, с деревянной рукоятью, которую сам же и выточил – и начинал снимать стружку. Тонкую, длинную, пахнущую смолой. Стружка падала к ногам, свивалась в колечки, и Таха иногда забирал их домой – жевать, когда хотелось есть.

– Пап, а почему ты не ходишь на охоту? – спросил он однажды.

Отец не сразу ответил. Долго строгал, потом поднял глаза.

– Ходил когда-то – Голос у него был низкий, чуть хриплый. – Потом понял: не моё. Дерево лучше зверя. Оно не убегает и не кусается.

– А Кенай говорит, охота – это главное.

– Кенай – воин. Ему можно. Если все будут воинами, кто будет делать копья?

Таха подумал и кивнул. Логично.

Отец редко говорил больше трёх фраз подряд. Но иногда, когда они оставались вдвоём, он вдруг начинал рассказывать. Про деревья. Какое для чего годится. Какое любит солнце, какое – тень. Какое горит жарко, какое – долго. Какое пахнет так, что духи приходят.

– А ты видел духов? – спросил Таха.

– Видел. – Отец усмехнулся одними глазами. – В каждом дереве дух. Если не попросишь разрешения – дерево тебя замучает. Копьё сломается в самый важный момент, нож выскользнет из руки. А если попросишь – оно тебе служит. Век служит.

Таха запоминал. Это было не то, чему учил Кенай, но тоже важное. Иногда отец давал ему обстругать мелкую веточку – просто так, чтобы руки привыкали. У Тахи получалось криво, нож то и дело соскальзывал, но отец не ругал. Только поправлял: