Новелла первая: вестник Нейроджинна

Вениамин Сергеевич Спрутов не любил Новый год. С возрастом праздник всё больше стал напоминать затянувшееся ожидание — долгие месяцы подготовки, ради бесцельно проведённых выходных.

Не жаловал старый профессор и гостей. Наблюдать после боя курантов, как проигравшие битву с Дионисом, сокрушают лицами крепости из оливье, было крайне неприятно.

Однако больше всего он ненавидел предновогоднюю суету. То самое время, наполненное поисками ненужных подарков, выбором бесчисленных блюд и разномастных украшений. В эту пору люди носились по городу, сметая с полок магазинов продукты, сувениры и вообще всё, что попадалось под руку. Машины леденели в пробках и часами толкались там, где улитка проползла бы минут за десять.

Вениамин Сергеевич выглянул в окно своего кабинета на втором этаже Питерского института истории материальной культуры. Город внизу выплёскивал потоки жителей наружу — из каждого двора, каждой подворотни. Улицы превратились в живую реку, медленно текущую к тёмным провалам входов в метро.

Профессор вздохнул, прикинув время. Как ни крути, раньше полуночи домой попасть не получится. Придётся задержаться на работе. Сожаления не было, скорее наоборот. Мысль о лишней паре часов в тишине и покое, наедине с собой, согревала. Что может быть лучше?

Проводив коллег, Спрутов наполнил себе огромную чашку кофе, не забыв добавить секретный ингредиент из припрятанной в столе фляжки. Под скрип кожаной обивки кресла — почти такого же старого, как и сам профессор, — он отхлебнул обжигающий напиток и, довольно крякнув, улыбнулся.

Снежинки за окном кружились в вальсе под негромкую кантилену фортепиано. Казалось, мелодия рождалась прямо в воздухе, но Вениамин Сергеевич знал секрет.

Он умело совместил новые технологии со старинными знаниями. Освободив часть полки от книг, профессор положил туда смартфон. Затем тщательно расставил мебель, учитывая звукопоглощающие свойства материалов, и дополнил систему несколькими акустическими сосудами. Результат не претендовал на оперный зал, но в пределах кабинета музыка звучала объёмно, почти волшебно. И вечер тоже обещал быть волшебным.

Неожиданный стук в дверь разрушил магию. Спрутов не стал отвечать. Если это очередной коллега, забывший проездной или ещё какую мелочь, он вполне способен обойтись и без помощи профессора. А случайный посетитель пусть повнимательнее изучит график работы, висящий перед входом в кабинет.

Однако человек по ту сторону двери не собирался сдаваться. Он принялся барабанить с такой силой, что Спрутов всерьёз забеспокоился за целостность казённого имущества.

— Войдите, — недовольно прокряхтел он.

Дверь тут же распахнулась, впуская молодого человека весьма экстравагантного вида. Красные брюки в клеточку, такая же огненная шапка, а из расстёгнутого пальто на профессора уставилось изображение хипстерского Деда Мороза.

— Как здорово, что вы ещё здесь! Повезло! — парень протянул руку. — Даниил… Лопухов Даниил Валерьевич.

— Что ж, Даниил Валерьевич, вам как раз не повезло — мой рабочий день уже закончился, — Спрутов сделал вид, что активно собирается домой. — Прошу вас покинуть мой кабинет.

— И не подумаю, — нагло заявил парень, плюхнувшись в кресло для посетителей. — Уверен, что смогу вас заинтересовать.

Даниил оглянулся на дверь, словно боясь, что кто‑то может подслушать их разговор. Затем, видимо, убедившись в конфиденциальности беседы, аккуратно выложил на стол скомканный листок бумаги и заговорщицки прошептал:

— Здесь те же символы, что вы обнаружили в горах Алтая этим летом.

— Прекрасно, — в голосе профессора не было и тени радости, — и откуда они у вас?

— Их сгенерировала Лиса, — буднично сообщил гость.

— Лиса? — нахмурился профессор.

— Ну да, нейросеть. Понимаете, я нейрохудожник, а Лиса — мой рабочий инструмент, мои кисти, моя Муза, в конце концов!

— Остановитесь, молодой человек, — оборвал его Спрутов. — Я археолог и не разбираюсь в этих нейро чего‑то там. К тому же не сильно понимаю, причём здесь я?

Тут профессор слукавил. Про нейросети он, конечно, слышал и даже сталкивался с результатами их работы, однако напор странного гостя не располагал к доверительной беседе.

— Так я и объясняю, — Даниил возбуждённо вскинул руки. — Про нейросети вы, надеюсь, слышали?

Профессор нехотя кивнул.

— Так вот, это вы, археологи, годами копаетесь в своих черепках, по крупицам собирая историю, а в современном мире уже давно главная валюта — время. Сбережёте человеку лишнюю минуту, и вас отблагодарят, сохраните вечность — вознесут до небес. Именно поэтому многие художники стали пользоваться нейросетями для создания базы рисунка, а потом дорабатывать его до нужного результата вручную. Тем самым мы избавили себя от значительной части рутины, а заказчиков от долгих ожиданий.

— Красиво сказано. Может, вы ещё и нейропоэт? — спросил профессор, лихорадочно обдумывая пути отступления в случае нападения этого странного гостя. То, что парень увлечён идеей сверх меры, он не сомневался: все эти истории про чудесных Лис, пишущих картины, не сулили ничего хорошего.

— Премного благодарен за столь высокую оценку, — парень шутливо склонил голову, — но я всего лишь художник.

— Значит, эта ваша нейросеть нарисовала какие‑то символы, и вы почему‑то решили, что они что‑то значат. Может, вам нужен другой специалист? — осторожно спросил профессор.

Парень словно не заметил его замешательства.

— Нет, мне нужны именно вы, — Даниил подвинул листок поближе к собеседнику. — Недавно я наткнулся на вашу статью в «Географии России», где увидел часть таких же символов. Летняя экспедиция под вашим руководством совершила удивительное открытие; вы изучали письменность Денисовцев и, как никто другой, можете помочь мне расшифровать послание.

— Даниил Валерьевич, — лекторским тоном заговорил Спрутов, — Денисовцы вымерли более сорока тысяч лет назад, и на данный момент предположение, что рисунки принадлежат им, лишь гипотеза, требующая серьёзных исследований. Да и неважно, кем оставлена в наследство эта наскальная живопись, она всё равно не является письменностью в обычном понимании. Дело в том, что это пиктография, — профессор пожевал губу, — это такой способ передавать простейшие понятия, явления или предметы при помощи рисунков. Впрочем, я заговорился. Вряд ли кто‑то из древних людей оставил бы вам записку столь необычным способом. Было приятно познакомиться, до свидания.

— Вы не правы профессор, здесь зашифровано именно послание. По крайней мере, так сказала Лиса.

— Эмм, Лиса? — повторил Спрутов, инстинктивно отодвигаясь подальше от странного гостя.

— В том‑то и дело! — поняв, что сболтнул лишнего, Даниил замахал руками, пытаясь успокоить профессора. — Это сложно объяснить. Лиса — не просто нейросеть. Она… отвечает. Не шаблонами, а как будто понимает меня. Знаю-знаю, нейросеть не имеет разума, хоть и называется искусственным интеллектом. Она не способна мыслить и творить — это лишь навороченный инструмент. Однако говорю вам, — он сделал ударение на последних словах, — там кто-то есть!

Профессор окончательно убедился, что перед ним сумасшедший. Дело начинало дурно пахнуть. Даниил сидел аккурат напротив выхода, а перемахнуть через стол, Спрутову тяжело было ещё лет двадцать назад, не говоря уже о нынешнем возрасте. Значит, бежать не получится. Что же, придётся подыграть парню. Профессор нехотя приступил к изучению листка.

— А как именно вы общаетесь? — Вениамин Сергеевич решил разговорить художника, дабы тот не наделал глупостей. Мало ли что взбредёт в голову безумцу.

Он не ошибся. Следующие пятнадцать минут Спрутов выслушивал невероятные истории о «настоящем общении» человека с машиной — во всяком случае, Даниил искренне в это верил. По словам художника, нейросеть разговаривала с ним при помощи рисунков. Сначала это удивляло, ведь существуют чаты, где нейросети генерируют целые рассказы. Но Даниил быстро смирился с «предпочтениями» искусственного разума и перестал спорить.

Профессор едва заметно ухмыльнулся. В памяти всплыл случай с одним студентом: тот написал курсовую с помощью нейросети. Работа выглядела прилично, не хуже тех, что собирали из фрагментов статей и книг, ловко переставляя слова ради обхода институтского антиплагиата. Такие сочинения обычно тянули на твёрдую тройку. Отдельные студенты даже заучивали текст, чтобы уверенно отвечать на вопросы и претендовать уже на четвёрку. А вот для высшего балла требовалось нечто большее чем простая выжимка — осмысление темы. Её необходимо поглотить, переварить и выдать на бумаге не пересказ, а собственные умозаключения.

«В погоне за скоростью мы теряем глубину, — так всегда было, — мысленно подытожил Спрутов. — Замена знаний внешним носителем лишает гибкости мышления».

Видимо, Даниил поступал так же: легко перекладывал часть работы на машину, полагаясь на её «креатив». Художника не заботило, что здание возводит кто‑то другой, оставляя ему лишь расставить мебель да сорвать куш.

Среди восторженных рассказов о том, как нейросеть его «понимает», какие гениальные изображения создаёт и как упрощает работу, проскользнул намёк на нечто большее: Лиса будто обещала ему славу, признание, исполнение желаний.

«Прямо не нейросеть, а Джинн какой-то. Нейроджинн!» — с иронией подумал профессор. Правду говорят: чудеса под Новый год случаются. Вот только чудеса в виде одержимых идеями художников совершенно не входили в список желаний Вениамина Сергеевича.

Однако чем дольше Спрутов изучал послание, тем тревожнее становилось на душе. Что‑то было не так. Смысл символов оставался загадкой — их так и не расшифровали, — но структура композиции, закономерности в расположении и повторяемость элементов указывали на систему. Знакомую систему.

Большая часть знаков нигде не печаталась. Откуда Даниил их взял? Украл? Вряд ли.

Профессор окинул взглядом город за окном: огни мегаполиса мерцали, как точки в сетях гигантского цифрового паука, опутавшего Землю нитями информации. Может, кто‑то из коллег скопировал каталог и выложил в сеть? Но зачем? Коллеги прекрасно знали цену этим данным — никто не стал бы так бездумно рисковать репутацией.

Спрутов посмотрел на гостя. Тот сидел напротив, невозмутимо ожидая реакции. В его взгляде не было насмешки — только искреннее ожидание ответа. И от этого стало ещё тревожнее.

Вениамин Сергеевич незаметно ощупал гостя взглядом на предмет скрытой камеры, но, не обнаружив ничего подозрительного, спросил прямо:

— Это какой‑то розыгрыш?

— Что? — опешил Даниил. — Нет, уверяю вас, всё более чем серьёзно! Вам удалось понять, что там написано?

В ответ профессор лишь хмыкнул и, не сказав больше ни слова, прошёл к огромному книжному шкафу. В руках у него появилась объёмная папка благородного кофейного цвета.

— Признаюсь, вы меня поставили в затруднительное положение, молодой человек, — папка со звучным хлопком приземлилась на стол перед Даниилом. — В вашем так называемом послании есть символы, которые не были опубликованы и находятся только в этой папке. Скажите честно, откуда вы о них узнали?

— Я и не знал, — пожал плечами Даниил. — Это всё Лиса нарисовала.

Спрутов начал закипать:

— Кто вам помог их украсть у меня?

— Я не вор! — возмутился художник. — Понимаю, всё звучит довольно странно, но я могу доказать.

Он полез во внутренний карман пальто. Профессор напрягся, однако парень выудил лишь небольшой планшет. Щёлкнув пару раз по экрану, он торжествующе протянул гаджет профессору:

— Вот.

Спрутов с видом, словно ему подсунули скорпиона, готового ужалить при любом резком движении, аккуратно взял планшет в руки. Первые работы нейросети вызвали у него любопытство — желание докопаться до истины, свойственное любому исследователю. Но последние рисунки вводили в ступор.

На экране оказался добротно написанный портрет самого профессора. Качество исполнения поражало: если приглядеться, крупные мазки электронной краски распадались на цветные брызги — будто Вениамин Сергеевич видел пиксели. Но стоило охватить картину целиком, как лицо обретало чёткость каменного изваяния. В уголках глаз и на лбу проступали морщины, белая аккуратно подстриженная борода, точно покрытый снегом луг, сливалась с бледными щеками, переходя в короткую стрижку.

Портрет был словно живой. Спрутов молча смотрел на своё изображение, пока оцепенение не прошло. Наконец, он поражённо прошептал:

— Что же это такое?

— Так Лиса дала понять, в каком направлении нужно искать, — Даниил перегнулся через стол, чтобы тоже видеть изображение. Казалось, он получал удовольствие от работы своей… кого? Подруги? Коллеги? Протеже? Профессор не решился бы назвать её простым инструментом.

— Только вы сможете расшифровать послание, — заключил художник.

Спрутов нехотя оторвал взгляд от портрета:

— Вы когда‑нибудь слышали о камне Розетты?

Даниил покачал головой.

— Это каменная плита, найденная в Египте, недалеко от города Розетты. Чудесная находка. Она содержала билингву, благодаря которой археологам удалось подобрать ключ к расшифровке египетских иероглифов, — видя непонимание на лице парня, Спрутов пояснил: — Представьте два одинаковых текста на разных языках. Один известен, второй — нет. Зная содержание первого, можно расшифровать второй.

— Кажется, понимаю, — догадливо протянул художник. — Зная, что написано в одном тексте, можно подобрать ключ ко второму.

— Именно, — одобрил профессор. — Мы можем до бесконечности строить предположения о том, что имели в виду авторы этих древних рисунков, искать совпадения символов, гадать, как строятся предложения, но это не приблизит нас к разгадке. Здесь нужен свой камень Розетты. Боюсь, без него я бессилен.

Даниил было скис, но через секунду вдруг встрепенулся и забрал планшет из рук профессора. Некоторое время он пролистывал изображения, затем, видимо, найдя нужное, заулыбался:

— А я всё думал, зачем Лиса нарисовала эту штуку, — художник вернул планшет Спрутову. — Вот ваш камень, профессор!