© Валерий Свешников, 2024

ISBN 978-5-0060-7720-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Дресва

Хочешь навести порядок во всём мире?

Сначала приберись у себя дома.

Восточный мудрец

Это странное слово «дресва» я впервые услышал от бабушки Саши. Помню, что случилось это перед каким-то праздником, к которому она начала готовиться задолго до его наступления. Сначала мы с бабулей чистили, в смысле, наводили блеск на всю медную, бронзовую и латунную утварь.

Потом бабушка обметала, но не пол, а углы комнат. Почему-то в деревянном доме встречалась паутина, особенно по углам. Наверное, это считалось недопустимым, и тенета пауков уничтожались при первом обнаружении. Ну, а перед праздником самое время их найти и убрать.

Потом наступила очередь помывки полов. Крашеные полы в комнатах мыли часто. Но в нашем доме наблюдалась одна особенность, из-за которой я и запомнил это мытье.

Дело в том, что в угловой комнате с окнами во двор пол имел некоторый наклон. Поэтому мыть его надо было так, чтобы вода при этом не протекла бы на нижний – первый этаж. Бабушка как хозяйка его не желала нанести жилищу хоть какой-нибудь ущерб.

Позднее я узнал, что наш дом довольно старый, а фундамент его слабый, и надо бы сделать ремонт, но это мероприятие так и осталось в планах Горсовета (да и были ли эти планы). А потом, лет через тридцать, дом посчитали аварийным, и жильцов его расселили.

Полы в комнатах помыли, и паутину убрали, но раз праздник на носу, то нельзя, как непонятно выразилась бабушка, «ударить в грязь лицом». Поэтому начался небольшой аврал. Первым делом, я удивился, когда она попросила моего отца принести с улицы булыжник.

Вообще-то вокруг их было много, потому что ими мостили улицы. По правде говоря, тряска при езде по такой мостовой была делом привычным – ведь мало кто из горожан видывал асфальтовые дороги. Не случайно шофера говорили про них – больше газу – меньше ям.

Машину на такой мостовой непрерывно трясло мелкой дрожью. Однажды из-за этой дрожи за час с небольшим на коленях моих праздничных брюк появилась дыра.

В тот раз, как всегда в День авиации, толпы желающих увидеть самолеты, да еще и полетать на них над городом, доставляли на аэродром в грузовиках со скамьями в кузове.

Мы с другом, естественно, туда поехали, и под впечатлением от первого полета на самолете, мы так увлеченно обсуждали новые ощущения, что я не заметил, как коленом упирался в трясущийся борт грузовика. И после этой тряски вылез из кузова с дырой на левой брючине!

Понятно. что булыжные мостовые иногда ремонтировали, подсыпая песок, перекладывая заново булыжники и утрамбовывая их. Поэтому запасные камни часто валялись на обочинах дорог. Вот один из них отец и принес домой.

Бабушка, как обычно, затопила русскую печь – нашу кормилицу и даже поилицу. Ведь супы, каши, пироги, то есть почти все съестное готовилось в ней, но даже чай из самовара пили тоже с применением печной тяги. Для этого в боковине печки имелось отверстие, куда и вставлялась самоварная труба, по ней дым и жар от углей уходил уже в общую трубу.

Но в этот раз, помимо готовки еды, бабушка задвинула кочергой и ухватом в печь этот камешек, размерами с половину буханки хлеба. А потом кочергой засыпала булыжник горящими углями, и оставила его в печке.

Когда пришел отец, они вдвоем с бабушкой с помощью совка и кочерги переправили булыжник сначала на шесток печки, а потом уж в ведро с водой.

Камень был так раскален, что в ведре началось такое кипение с бурлением, что меня попросили стоять в стороне. Только через полчаса камень смирился со своей участью и затих.

Самое интересное случилось на следующий день. Еще слегка теплую воду бабушка перелила в таз для мытья пола. Оказалось, что на дне ведра лежал уже не булыжник, а то что бабушка и назвала дресвой. Правда, в ней еще были видны неровные комочки – остатки камня, но бабуля их легко раздавила пестиком от ступки. Я понял, что дресва – это что-то, похожее на кристаллы, из которых и состоял гранит. Они неровные и разноцветные – бурые, красноватые, белесые и почти черные. А края их довольно острые. Дресву до поры до времени пересыпали в старый чугунок.

На следующий день бабушка собралась мыть пол в кухне с этой дресвой. Для начала она надела на ноги старые галоши, которые назывались почему-то «скрёшни». Бабушка намочила пол горячей водой, а потом, рассыпав дресву на половицы, бросила на пол голик и начала тереть им половицы. Я понял, что голик – это веник, только без листьев.

Под ногами бабушки деревянные половицы пола становись чистыми, почти белыми. Стало понятно, почему пол в кухне называли белым, а в комнатах полы покрыты краской, потому и зовутся крашеными.

Когда кончилась помывка, и открылись чистые белые половицы, я смекнул, что значат слова – к приходу гостей на праздник нельзя ударить в грязь лицом. А дресва для этого дела – верное средство. Она сдирает ту самую грязь и мусор и открываются чистые половицы.

Не сказка, а быль о потерянном времени

Мера жизни не в длительности,

а в том, как вы ее использовали.

М. Монтень

Вообще-то загадка сущности времени – это одна из самых важных научных проблем. Понятно, что в детстве я еще ничего не знал о мыслях Монтеня, но однажды ощутил необычную сторону свойств времени – его необратимость. Хотя тогда еще редко кто говорил о путешествиях во времени, тем более о нем самом мало кто рассуждал, ну разве что самые отчаянные фантасты и некоторые физики описывали что-то подобное.

То небольшое «открытие» случилось у меня летом, в августе. В тот день с утра мы ходили в лес за малиной, и совсем недавно вернулись оттуда. Обычно, эти походы и приходились на конец лета, когда ягоды уже созрели. Мы – ребята из трех соседних домов с рассветом всей гурьбой направлялись в свой знакомый, но довольно далекий лес.

Конечно, если попадались грибы, то их тоже собирали. Ведь это уже два удовольствия, и трудно сказать, какое из них более желанно.

Домой мы обычно возвращались уже после полудня, около двух или трех часов, и почти всегда успевали еще сбегать на реку искупаться, как только перекусим. В тот раз я собирался так и сделать – быстро поесть, и сразу на реку.

Бабушка Саша меня покормила, а точнее, я все быстро проглотил, но решил еще почитать, пока не увижу из окна, что друзья мои уже вышли во двор, и вот-вот пойдем купаться. Как обычно, сидел я у окна и читал, время от времени посматривая, – нет ли кого-то во дворе. Но вдруг глаза мои стали слипаться, и я крепко уснул на своем «наблюдательном посту».

Спал я, вроде бы, и недолго, но когда проснулся, то сразу понял, что проспал и наши сборы, и ожидаемое купание. Об этом говорило положение солнца, точнее, теней от домов и деревьев. Ведь когда я сел с книгой в кресло, то обычное место наших встреч было залито солнышком, а теперь тот кусочек двора уже в тени от дома, а освещены им лишь крыши сараев, самый высокий из которых почему-то называли каретником.

Тут я и понял с огорчением, что время не вернуть вспять, и удовольствие от купания вычеркнуто навсегда из… счастливого детства. Ведь почти все мы тогда были уверенны в том, что живем в самой счастливой и любимой стране, и детство наше, естественно, тоже самое счастливое.

Поэтому проспать какое-то время было опрометчивой и бессмысленной потерей, и вернуть ее невозможно. А я так любил купаться, ныряя с плотов, стоящих, как специально, для нашего удовольствия, под тем берегом, где мы обычно бултыхались чуть не целыми днями.

Надо признаться, каких-то других значительных удовольствий, если так можно сказать, было совсем немного. Ведь игры с друзьями во дворе нельзя считать столь же важными в нашей жизни – раз мы ими развлекались почти целыми днями. А вот купание как-то выделялось своим разнообразием всевозможных состязаний – то мы пытались проплыть под водой вдаль, и побеждал тот, кто дальше всех вынырнет То ныряли в глубину – и тут лучший, кто поднимет что-нибудь со дна – ракушку, камень или ком ила. А то еще и под плотами ныряли – тогда победитель, кто не струсил. Только теперь понятно, тогда мы отчаянно рисковали.

Пожалуй, еще одним редким удовольствием, менее доступным для нас, считалось катанье в кузове грузовой машины. Дело в том, что все в округе еще летом запасались дровами на зиму. Их надо было вовремя купить, привезти во двор, потом распилить и расколоть, чтобы к зиме они уже высохли и хорошо согревали жилище.

Этот «аттракцион» с катаньем случался обычно вечером, когда какой-нибудь случайный шофер за определенные «премиальные» привозил дрова с топливного склада во двор счастливого покупателя. Такое незаурядное событие – въезд грузовика с бревнами – становился сигналом для нас, потому что, возможно, предстояло это необычайно яркое удовольствие.

Бревна березовые, сосновые и все прочие, дружно разгружали, а мы иногда в чем-то помогали это делать, чтобы шофер стал более благосклонен к нашим просьбам. Наконец, кузов свободен, и мы обступали водителя и хором умоляли его: Дяденька, прокати!

Почему-то некоторые из них соглашались. Может быть, они помнили свое такое же счастливое детство, и потому иногда понимали нас, и уступали просьбам горячим и искренним.

Мы мигом влезали в кузов, приседали на корточки среди щепок и остатков коры, и, держась за трясущееся борта, вкушали какие-то сумасшедшие минуты счастья, пока шофер вез нас по соседним улицам.

Нас привозили обратно к дому, и мы, выпрыгивая из кузова, ощущали себя ну прямо на седьмом небе от счастья. Думаю, теперь понятно любому, что пропустить что-то из тех минут нашего счастливого детства – это значило упустить этот момент навсегда.

Вот по таким редким минутам счастья, пропущенным по моей беспечности, я и горевал, когда проснулся с книгой в руках в кресле у окна. Ничего не оставалось, как дать себе обещание, впредь ценить время, и вообще по-другому к нему относиться.

Первое, что я заметил, – стало легче вставать по звонку будильника. Точнее, что-то. похожее на часы, заработало в голове. Потому, что я начал просыпаться на пяток минут раньше звонка. Да еще и чувствовал что-то вроде удовольствия, ведь не разбудил родителей при этом.

Неожиданно для себя научился днем спать не больше двадцати минут, если вдруг начинало клонить ко сну. Потом этих двадцати минут сна хватало для восстановления бодрости до самого вечера, если вдруг задремал над учебником в университетской библиотеке.

Почти само собой вышло, что и большие временные отрезки стал измерять не в годах, как обычно принято, а в днях. Особенно ошеломило меня, что человеческая жизнь, выраженная в днях, выглядит настолько короткой, что невольно начал ценить время во всем.

А позднее и периоды в миллионы лет стали более ощутимы, если представить, что даже просто сосчитать устно до миллиона занимает много дней.

Так что тот случайный дневной сон пошел на пользу – я стал по-другому обращаться со временем. И самое главное, стало жалко тратить его на пустяки.