© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Глава 1

Самуил Полесский, для приближенных – Философ, неподвижно стоял у окна и наблюдал, как, чарующе рассыпаясь искрами, вздымается вверх жадное пламя, сопровождаемое потрескиванием сгорающих в пепел бумаг и дерева, овеваемое резким запахом гари.

Пламя отбрасывало отблески на его заострившееся лицо, на застывшую на губах хищную улыбку, задорно плясало в его безумных глазах.

Вот черт, он не успел всего лишь чуть-чуть. Они пришли раньше, чем он рассчитывал. И они считали, что вовремя… Почти вовремя.

Это было его поражение? Нет, это был естественный ход вещей, который просто в очередной раз нужно повернуть в своем направлении. В нужном направлении. В направлении, которое наполнит жизнь если и не смыслом, то ощущением того, что ты жив и ты в игре. Пусть и ненадолго.

«Игра, игра», – прошептал Полесский.

А вот и игроки пожаловали. Интересно, все они заявились сюда? Будем надеяться, что все.

На самом деле их немного. Точнее, совсем мало. В этом их и сила, и слабость – их всегда мало. И их визита нужно еще заслужить. Философ заслужил. Он разворошил их бездонное злое болото.

В комнату древнего бревенчатого купеческого дома зашли трое. Триумвират, консенсус, который может принимать любые решения и сам же их исполнять.

– Большая честь, – криво улыбнулся Полесский, отворачиваясь от окна, в проеме которого пылала красная, рассыпающаяся искрами и потрескивающая рушащимися деревянными перекрытиями ночь.

Триумвират. Трое. Коричневые пальто, серые шляпы – они хотели казаться среднестатистическими совслужащими, да и казались таковыми. Но Философа не проведешь. Он чуял таких за версту.

Разные по возрасту. Один почти старик, седой и вальяжный. Другой – молодой и энергичный, рвущийся в бой, такие обычно нетерпеливы, склонны к опрометчивым шагам. Третий – атлет, безупречно одетый, с безупречно подстриженными усиками, с безупречно открытым и честным взглядом, в общем, мужчина в самом расцвете сил и амбиций. И чем-то они все похожи друг на друга. Как одна семья. Не внешне, нет. Какая-то внутренняя сила и уверенность исходили от них.

Боялся их Полесский? Конечно, нет. Просто он знал им цену. Знал, что они могут. И сейчас смеялся и над ними, и над собой. Еще он холодно, воспитанно и смертельно ненавидел их. Особенно сейчас, когда они поломали его отчаянную игру этим своим визитом.

– Вы нас не ждали так скоро? – осведомился старик, и Философ поморщился, увидев, что в руке тот сжимает книжку в дешевой картонной серой обложке, от которой еще исходил типографский запах. Той самой, тираж которой был спален в так задорно пылающей сейчас типографии «Красный пропагандист».

– Вы оказались чересчур расторопны, – кивнул Полесский. – Излишне расторопны.

– Зачем? – спросил старик.

– Что зачем?

– Зачем ты сделал это?

– Неужели непонятно. Чтобы взорвать ваше самодовольство и ваши идиотские планы. Почему вы думаете, что играть можете только вы?

Старик посмотрел на него со скорбью, молодой – с негодованием и яростью. А мужчина в самом расцвете сил – с холодным равнодушием уверенного в своих силах волкодава, не рвущегося в бой, но готового сорваться с места после условного сигнала. Вот и рука у него в кармане – наверняка с наганом. Для стрельбы из кармана лучше годится револьвер – у него отскакивающий назад затвор не повредит руку и не порвет пальто. «Волкодав» готов ко всему. Ему даже не надо вцепляться зубами в горло и рвать аорту – достаточно просто нажать на спуск.

– Мы пришли вовремя. Мы всегда приходим вовремя, – отметил «волкодав». – Так что твои безумные расчеты не оправдались.

– Ну да, зазевался я. Надо было быстрее… И что теперь? Вы пришли убивать и жечь. И меня тоже убьете?

– Ты заплутал. Но ты же знаешь: всепрощение – это наш фундамент, – почти ласково произнес старик.

– Ну да. Я пока вам еще нужен… Пока. Сколько продлится это «пока»? Не так долго, до той поры, как я передам вам все. А потом… Я для вас слишком неуправляем. И не верю в ваши сказки.

– Всему есть разумный компромисс. – Старик умел сладкими речами захватывать и топить сознание собеседника – он был в этом мастер. Но Полесский давно не велся на подобные фокусы.

– Я устал от вас, – произнес он равнодушно. – От себя. Я ухожу.

– Ты очень упрям, – вздохнул старик с видом инквизитора, сердце которого разрывается от печали, когда он посылает еретика на костер, но при этом прекрасно знает – так ему, еретику, будет лучше для спасения души. – Ну что же, ты битая карта. Нам достаточно книги. Ты поработал хорошо. Теперь будут работать другие.

Мужчина в расцвете сил быстро, отточенным движением извлек из кармана оружие. Это был не наган, а какой-то иностранный револьвер – европейская полиция вооружена такими, которые называют «бульдогами». Для полноценных перестрелок не слишком годится из-за проблем с прицеливанием, но на близкой дистанции штука смертельно-надежная.

– Посчитаем, это было последнее слово приговоренного, – радостно улыбаясь, подытожил «волкодав».

– Нет, братья. Последнее слово за мной. Я связал эти концы. Мне их и рубить…

Полесский, стоящий у стола, смахнул рукой бумажный календарь, на котором красным было отмечено «27 октября 1929 года». Он знал, что в этот знаменательный день будет развязка. Хотя надеялся на другой ход событий, но предусмотрел и самое худшее. И подготовил сюрприз – ему, старому химику-бомбисту, который еще в Санкт-Петербургском императорском университете делал адские машины, это было не трудно. И лично для себя он постарался особенно.

«Волкодав» понял, что творится неладное, и, больше не думая, нажал на спусковой крючок.

Пуля вошла в грудь Философа. Но даже пуле не остановить неизбежного.

Рука хозяина дома уже дергала шнур.

Плеснул жар, обрушился чудовищный грохот – взрыв разнес купеческий бревенчатый дом, переданный в безраздельное владение члену бюро обкома ВКП(Б) Самуилу Полесскому.

Все ниточки были оборваны. Во всяком случае, именно так казалось всем причастным и заинтересованным. Долго казалось.

Но время как океан – оно порой выносит на поверхность забытые артефакты. Некоторые из них важны с археологической точки зрения. Другие вполне можно использовать – притом не только в музеях и пыльных кабинетах историков, но и в борьбе идей и людей. А иные опасны, как неразорвавшиеся в свое время мины…