«Не читайте это в одиночестве —

эти строчки имеют привычку

приходить по ночам

и просить закурить.»

Швы

Разговор на крыльце

 
Мы сидим, прикуривая тишину,
Друг мой щёлкает зажигалкой -
Три раза, как в детстве,
Когда боялся темноты.

Дым не кольцами, а плевками
Летит в ноябрьскую сырость.
Он говорит: «Жизнь - дерьмо»,
А я молчу, потому что моё
Уже засохло под ногтями.

Внизу мигает «Пятёрочка» -
Жёлтый глаз больного города.
Я знаю: завтра он снова
Будет торговать нам дешёвое вино
И надежду втридорога.

Друг спрашивает:
«Как выжить?»
Я разминаю окурки в пепельнице,
Пока не остаётся
Ничего,
Кроме серой пыли
И ощущения,
Что мы уже мертвы,
Просто ещё не легли.
 

Одиночка

 
Ночь. Дождь. Я зажигаю сигарету,
но ветер вырывает огонь из губ.
Город растворяется в мокром стекле,
а я остаюсь - лишний кадр
в этом кино.

Тротуар блестит, как ножик
из кармана детства.
Я не спешу -
мне некуда,
только вперёд,
где фонари
тонут в лужах,
как таблетки
в стакане дешёвого пива.

Дождь стучит по капюшону,
как сосед по батарее -
надоел, но терпим.
Я затягиваюсь глубже,
пока лёгкие не забьёт
этот холодный дым.

Кто-то крикнул из окна:
«Иди домой!»
А у меня нет дома -
есть дверь,
ключ
и пятно на потолке,
напоминающее о тебе.

Я бросаю окурок -
он шипит,
как ложь,
которую я не сказал.
А дождь идёт.
А город спит.
А я... просто мокну.
 

Холодильник

 
Он гудит в темноте,
как охранник на пустом складе.
Внутри - одна банка пива,
да плесень, что лезет по стенкам,
как старые долги.

Я знаю:
допивать нечего,
но всё равно открываю дверцу -
может, за кетчупом
спряталось хоть одно
неразбитое обещание.

Нет.
Только конденсат
стекает по пальцам,
напоминая,
что холод -
единственное,
что обнимает меня без просьбы.
 

Разговор на кухне

 
Бутылка виски - «Белая лошадь»,
хотя нам давно не до скачек.
Сосед стучит по батарее -
то ли «тише», то ли «налейте».

Мы ковыряем ножом засохший суп
на тарелке.
Ты говоришь: «Жизнь - дерьмо»,
а я смеюсь, потому что в холодильнике
давно не было еды,
не то что правды.

Виски жжёт, как твои шутки
про бывшую, работу, войну.
Я мотаю головой,
но не от смеха -
просто пытаюсь стряхнуть
твой взгляд,
который цепляется
за мои провалы,
как пьяный за перила.

На стене - часы,
остановившиеся в том году,
когда мы ещё верили,
что что-то изменится.
Теперь их стрелки
показывают только
время для пустых разговоров.

Ты спрашиваешь:
«Как вылезти?»
Я нахожу на дне бутылки
осколок зеркала -
может, это ответ,
может, просто мусор.
Зачем смотреть?
 

Черновик

 
Оно висит в телефоне,
как пуля в затворе -
не выстрел,
не ложная тревога,
просто тяжесть,
что мешает дышать.
Я переписывал его трижды:

«Прости»

«Ненавижу»

«Давай как раньше»

Но все варианты
звучат фальшиво,
как монета
на асфальте
после дождя.
Иногда ночью
открываю его
и смотрю,
как курсор мигает,
будто знает,
что я всё равно не решусь.

А утром -
стираю ещё раз,
оставляя
только шаблон:
«Привет.
Как дела?
...
Ладно, неважно».
 

"Иркутские пустоты"

 
Одиночество здесь -
это когда трамвай №4
проезжает мимо в 21:17,
а ты даже не поднимаешь головы,
потому что уже не ждёшь.

Её следы -
на сиденье «Ангары» (место у окна),
в чеке из «Сибэкспоцентра» (две порции кофе),
в трещине на подоконнике,
куда она роняла сигаретный пепел.

Я не ищу её в толпе на Волжской -
знаю: она теперь отражается
только в витринах дорогих бутиков,
куда мне билет не нужен -
я и так вижу цены.

Иногда ночью кажется,
что если прислушаться -
Ангара шепчет её имя.
Но это просто лёд ломается.
Как что-то во мне,
что уже не срастётся.
 

Шеф

 

Он не говорил «молодец».
Просто бросал нож мне в руки
и говорил:
«Режь.
Пока не поймёшь,
что это не лук -
это твои границы».

3:00 ночи.
Я путаю соусы,
а он не кричит -
ставит кофе в потрёпанный стакан
и добавляет соль в мой суп
без слов.
 

Конец ознакомительного фрагмента.