С Володей Ивасюком я познакомился в 1978 году во Львовской консерватории, где мы вместе проходили обучение. Я наполнял себя знаниями на факультете оперно-симфонического дирижирования, в классе чудесного педагога и непревзойденного мастера своего дела, профессора Николая Филаретовича Колессы. Володя познавал науку на композиторском факультете, вернувшись в консерваторию после небольшого перерыва. Ему необходимо было посещать лекции еще пару лет, чтобы сдать экстерном пропущенный третий курс, защитить дипломную работу и получить документ об окончании высшего музыкального вуза страны. Однако композитора, близкого Володе по творческому направлению, в составе преподавателей вуза не нашлось, и ему пришлось совершенствовать свое мастерство у малоизвестного композитора Лешка Мазепы, который, несмотря на хорошее отношение к Володе, мало что мог дать в смысле профессионализма пытливому уму гениального самородка.

В связи с этим Володя решил активно обучаться сам, покупая, где только можно, альбомы эстрадной музыки современных всемирно известных композиторов и штудируя их днем и ночью. В этих красиво оформленных изданиях он пытался, по его словам, находить близкие его дарованию и стилю гармонические и мелодические элементы, ритмические особенности, формы и приемы изложения музыкального материала, что позволяло ему обогащать свою композиторскую технику, а также чувствовать себя причастным к современным течениям и стилям, модным среди молодежи.

Любил посматривать он также партитуры знаменитых опер, симфоний, балетов, готовясь перейти со временем в своей композиторской технике с эстрадного стиля на классический. Иногда он приносил на лекцию нотные тетради с записями своих новых музыкальных творений. (По его признанию, трудился он над ними в основном по ночам, отчего глаза его утром всегда были сонными, а припухшие веки – в красных прожилках). Мы потихоньку, незаметно от преподавателей, открывали принесенные пьесы и немедленно погружались в их детальное изучение, пользуясь хорошо развитым внутренним слухом и умением слышать музыку без проигрывания нот на инструменте.

Иногда он останавливал просмотр и, указав на какой-либо фрагмент своего труда, кивком головы и вопросительным взглядом как бы спрашивал меня: «Ну как, маэстро (именно так он чаще всего называл меня)… ничего? Может быть?». Я, как правило, выразительно поднимал большой палец, хвалил его интересные гармонические и стилевые находки в самобытных, инструментальных в основном, сочинениях. Но просил все же не забывать о своем удивительном мелодическом даре композитора-песенника, который и принес ему всемирную славу.

После такого активного творческого взаимообмена у Володи заметно улучшалось настроение, исчезала куда-то сонливость, в глазах загорались живые, веселые искорки желания творить с еще большей энергией, что всегда радовало меня. Иногда такие беседы продолжались и после окончания лекций, когда мы уже покидали стены консерватории. В этих случаях Володя делал, как правило, щедрый джентльменский жест и приглашал меня, вечно безденежного студента, на «чашечку кавы» в кофейню, что находилась метрах в ста от консерватории.

И вот однажды, снедаемый любопытством, я не удержался и, преодолев стеснение, спросил своего щедрого визави:

– Скажи, Володя… а как тебе пришла идея создания твоей знаменитой «Червоной руты»? В каком порядке это произошло: музыка вначале… а потом слова? Или наоборот – слова… а потом музыка? И как вообще зародилась эта счастливая идея?

Володя вначале слегка замялся, сделал паузу, а потом сказал тихо-тихо, приблизившись ко мне:

– Да как-то так, Валера… само собой всё и случилось. Мне тогда девушка нравилась одна… Вот я и представил её… в горах, на карпатских равнинах, среди цветов. А там встречается иногда очень редкая по цвету, волшебная, по народному поверью, красная рута, приносящая влюблённым счастье. Червена… если по-чешски, червона – если по-украински, а в древнерусском варианте – черлена! Красивые названия… не правда ли? Долго работал над текстом, изучал карпатские коломыйки, посвящённые руте, наслаждался их удивительной напевностью, разнообразием ритмов.

И как бы сами по себе возникли наконец две известные уже всем первые строчки… затем третья, четвёртая… А вскоре и музыка зазвучала… и пульс наш, карпатский, запросился в музыку! Я его приблизил к современному, сделал с синкопами острыми… чтобы он был ближе к танцевальному, живому и радостному. Вот так, примерно, всё это и было… Я никому не рассказывал ещё про тайну рождения «Червоной руты»… и не расскажу больше! Тебе первому вот решил признаться, потому что уверен: ты спросил меня с добрыми мыслями, а не с подвохом, как это у нас чаще всего бывает…

Подобную настороженность и нежелание пускать людей в свой крайне ранимый внутренний мир я замечал в Володе и раньше. На лекциях он бывал редко, часто пропускал их, считая, видимо, ненужными для своего образования. А когда приходил, то садился за стол не сразу, а долго выбирал, просматривая аудиторию, как бы решая для себя вопрос: «С кем бы более-менее достойным мне провести этот учебный час?».

И такое поведение Володи мне было в общем-то понятно: он избегал сближаться, даже временно, со случайными людьми, тем более – своими коллегами, среди которых было много завистников и просто низких, обделённых природой юнцов, которые иногда не упускали случая поиздеваться, унизить или даже публично оскорбить Володю.

Ещё до того, как мы стали дружить, я был свидетелем того, как в зале филармонии перед симфоническим концертом произошёл омерзительный случай травли и прилюдного поношения достоинств Володи как композитора молодым человеком, сидевшим в партере сзади него. Володя был с девушкой, они о чём-то тихонько разговаривали, просматривая программку концерта. Зал был полон, музыканты уже заняли на сцене свои места, зрители ждали с нетерпением выхода дирижёра. И вдруг громко, на весь зал, раздаётся мужской голос:

– Да… это действительно он, Ивасюк! Композитор одной песни «Червона рута». Ну… и ещё парочку чего-то накропал… что в деревнях поют! И больше ничего уже не напишет!

Я был на балконе, и мне было хорошо видно, кто затеял этот дебош. В ряду, что был за Володей, разместилась компания юношей и девушек. И один из молодых людей, якобы отвечая на вопрос своей спутницы – действительно ли она видит перед собой знаменитого Ивасюка (эти подробности я узнал позднее, пообщавшись с сокурсниками, сидевшими в партере неподалеку от компании), – и произнёс эту заранее заготовленную крамольную тираду, ставшую достоянием не только Володи и девушки, сидевшей возле него, но и всего зала.

Пришедшие на концерт зрители повернули головы в сторону говорившего, а также Володи, который, резко поднявшись, замахнулся, чтобы ударить обидчика по лицу. Но руку его успели перехватить. Подбежали возмущенные люди, билетеры, другие работники филармонии, и провокатора, вытянув из ряда, быстро вывели, крепко держа под руки, из зала. (Как выяснилось позднее, это был коллега Володи по профессии, студент консерватории).

Естественно, зная об этом случае и других попытках унизить любым путём знаменитого студента (шептали иногда исподтишка, но так, чтобы услышал Володя: «Ивасюк… самодеятельный композитор!» или: «Плагиатор! Содрал у поляков „Червону руту“… один к одному!», и даже такое: «Он… этот хвастун, мечтает в Канаду свалить… за большими деньгами!»), я с повышенным интересом всегда наблюдал за ним, когда он появлялся на наших общих лекциях.

И вот где-то перед второй или третьей лекцией по истории украинской музыки Володя, постояв у входной двери, вдруг направился ко мне, подошел и спросил: – Можно я сяду с тобой? Я, конечно же, охотно согласился, мы познакомились. И с тех пор проводили часы обучения вместе, посвящая их тщательному, незаметному для преподавателей разбору принесенных Володей ночных творений.

Однако эти дружеские отношения между нами однажды едва не закончились крупной ссорой. Как-то я вышел после лекции из аудитории раньше, а Володя остался выяснять с преподавателем какие-то нужные ему вопросы. Ожидание затянулось… А когда Володя появился, я в шутливом тоне поприветствовал его, сделав широкий жест рукой:

– И вот… наконец-то увидел я тебя вновь, мой звёздный мальчик!

Реакция Володи на эти весёлые и радостные, как мне казалось, слова меня поразила.

– Ты назвал меня… мальчиком? – спросил он через паузу негромко. Низко наклоненная голова и злой взгляд исподлобья не обещали ничего хорошего. – Да, Володя, назвал, – продолжал я, сохраняя по инерции весёлый тон общения. – А что… нельзя было? – Я – Ивасюк… Меня знает сегодня весь мир! А ты… ты назвал меня… мальчиком? – продолжил он медленно, твёрдо выговаривая каждое слово. – Как ты мог? Как ты… мог это сделать?

– Володя… что с тобой? – стараясь сохранять спокойствие, спросил я. – Тебя обидело слово «мальчик»? Какая глупость… ей-богу! Назови и ты меня так… или даже пацаном – я не обижусь! Ни грамма! Потому что приму всё за добрую шутку! Да, да… именно так – за добрую шутку! Мы же с тобой друзья, Володя… или нет? Сидим вместе на лекциях, обсуждаем столько всего интересного, а ты… что ты надумал? Опустись на землю, не напрягайся так… веди себя проще!

– Я никому не разрешал ещё… вот так, примитивно, относиться к себе… понимаешь? Никому! Никогда! – продолжал всё так же медленно, сквозь зубы, цедить Володя каждое слово. Я видел, как бледнело его лицо и всё круче сжимались кулаки. – Да… никому! Столько лет! А тут ты… у всех на виду, назвал меня… мальчиком! Зачем… зачем ты это сделал?

– Совсем не затем, чтобы тебя обидеть, Володя! – спокойно парировал я очередной упрёк. – А затем, чтобы высказать тебе по-свойски, дружески, своё признание твоего удивительного божьего дара!

– Божьего дара? – взорвался Володя, взмахнув руками. – Таким вот образом?! Назвав меня мальчиком?! Покрытое багровыми пятнами лицо Володи и плотно сжатые побелевшие губы маячили передо мной уже совсем близко!

– А вот и неправда, Володя! – быстро выпалил я, обрадовавшись подвернувшейся внезапно возможности перевести всё в шутку. – Я назвал тебя, Володя, не просто мальчиком, а… звёздным мальчиком! Да только ты почему-то не обратил на это абсолютно никакого внимания! И, не дав оппоненту опомниться, я завершил свою мысль, перейдя вновь на спокойный тон и равнодушно пожав плечами: – Хотя… впрочем, если ты так болезненно реагируешь на это дружеское, доброе по сути слово, я могу сейчас перед тобой извиниться. Да, да… я могу это сделать, Володя! Совершенно спокойно! Но только ты должен знать: после этого я не смогу быть с тобой, как раньше, рядом. Никогда… Тебя это устраивает?

– Нет… я не хочу этого! Совсем не хочу! – решительно выкинув передо мной ладонь, активно прервал мой затянувшийся монолог Володя.

– Тогда объясни мне – чего ты хочешь? – увидев с радостью смену в настроении Володи, задал я прямой вопрос. – Ведь ты же считаешь, что я повёл себя с тобой, знаменитым композитором Ивасюком, как-то не так, как должен был себя вести? Что я чуть ли не специально унизил тебя этим?

– Нет… это не так! – резко возразил Володя, мотнув головой. – Это совсем не то, о чём я сейчас думаю… что хотел бы тебе сказать! – Волнуясь, Володя уже с трудом подбирал слова. – Просто я… сейчас… хочу для себя… кое-что понять! Вот… вот это я хочу тебе сказать, а совсем не то, что ты вдруг подумал!

Я увидел, как постепенно стали разжиматься кулаки Володи, заметно светлело лицо, исчезали багровые пятна, выступившие перед этим на щеках.

– Ну… и что же ты хочешь понять – говори? – продолжил я своё наступление, стараясь не упустить инициативу. – Говори, говори… признавайся, что там у тебя внутри? И не волнуйся так – я пойму тебя!

– Да… я волнуюсь… и не хочу скрывать этого! – подтверждая свои слова активным взмахом руки, быстро заговорил вдруг Володя. – Потому что хочу теперь для себя понять… как же нам с тобой дальше быть после этого? Ведь это будет, по-моему… так глупо… не правда ли? – как-то неуверенно задал он не до конца понятный мне вопрос и замер в ожидании ответа.

– Что ты имеешь в виду… уточни? – по-прежнему сохраняя спокойствие, попросил я.

– Ну… вот это… то, что было! Только что! Если мы с тобой сейчас вдруг возьмём… и разойдёмся кто куда из-за какой-то ерунды… глупо ведь это будет, как ты считаешь?

– Считаю, что да – глупей не бывает! – ответил я уверенно. – Потому что причин для такого не нужного для нас обоих решения явно не было. И если ты ставишь вопрос именно так – я рад, Володя, что ты наконец-то это понял. Но всё же хочу спросить тебя… для окончательного прояснения ситуации… на будущее: как мы будем теперь общаться с тобой – по новым правилам, которые ты мне вдруг предложил минут пять назад… или по старым, друг мой Моцарт?

Наступила долгая пауза. Я уже подумал было – не сказал ли я вновь что-то лишнее, обидное для друга. Но Володя вдруг сделал шаг ко мне и крепко взял меня за локоть.

– Давай… попробуем упростить ситуацию, Валера… хорошо? – сказал он, пытливо вглядываясь в мои глаза.

– Хорошо… я не против! – в некоторой растерянности ответил я, сбитый с толку неожиданным предложением Володи. – Но… каким образом мы это сделаем… объясни?

– Да очень просто! – быстро ответил Володя. – Вначале давай сделаем так! Он решительно протянул мне свою широко раскрытую ладонь. Я с удовольствием крепко пожал её. – Затем вдохнём оба поглубже… вот так! Мы оба глубоко, как могли, вздохнули. – А теперь давай… с силой выдохнем! Мы оба дружно выдохнули.

– Ну… а теперь пойдём пить нашу любимую каву… идёт?! – На лице недавнего отчаянного забияки играла уже весёлая улыбка.

– Идёт! – с готовностью и облегчением согласился я, радуясь счастливому выходу из внезапно возникшей непростой ситуации…

* * *

Как-то утром, в начале марта 1979 года, я встретил Володю возле консерватории. Он был в весёлом, приподнятом настроении, и это сразу бросилось мне в глаза.

– Что случилось, Володя? – поздоровавшись, спросил я его. – Откуда ты такой счастливый? Никак родил миру ещё один шедевр?

– Не угадал, Валера, – засмеялся, мотнув головой, Володя. – У меня сегодня… другой праздник!

– Какой? Колись… не жадничай! – стал приставать я к знаменитости. – Давай… выкладывай: почему ты утром оказался здесь, в этом сквере… такой счастливый?

– Я сегодня… был у неё! До самого утра! – сказал он, приблизившись ко мне, таинственным полушёпотом.

– У кого – у неё? – спросил я, осмотревшись на всякий случай по сторонам.

– У Тани… Тани Жуковой… понял?

– Нет… не понял! – удивлённо мотнул головой уже я. – Ты же… вроде бы… говорил совсем недавно… что расстался с ней?

– Да… говорил… и не только тебе, – согласился Володя.

– Ну… и как же теперь расценивать вот этот… ночной визит? – стал выяснять ситуацию я. – Значит, вновь… всё по новой?

– А я с ней вот так… уже пять лет! – засмеялся Володя. – То сходимся, то расходимся…

– Странно… очень странно, Володя! – пожав в недоумении плечами, сказал я. – Пять лет – это уже срок! Причём очень большой для таких отношений! А почему… почему так, а не по-другому? – возбудился вдруг я, не в состоянии понять причины Володиного непостоянства. – Что тебе мешает быть с ней… любимой своей, вместе? Не временно… урывками, а каждый день? Ведь ты говорил мне как-то, что… любишь её! И давно хочешь на ней жениться…

– Да… говорил! – вновь согласился со мной Володя. – И что люблю, говорил, и что хочу жениться… тоже говорил! Но есть, маэстро, одно «но», через которое я никак не могу переступить…

– И что же это за «но» … можешь поделиться по большому секрету? – спросил осторожно я вновь Володю, стараясь всё же вытянуть из него до конца всю правду.

– Могу… Тебе я могу сказать! – с грустью ответил Володя, помолчав. – Надоело мне всё это скрывать… Прятать свою любовь от людей и друзей… всё это мне давно уже надоело! Да… были у меня и другие девушки! Я по натуре влюбчивый… То глаза мне понравятся, то фигура… то походка! Но по-настоящему я люблю только одну – Таню Жукову! Уже много лет! А мама твердит мне без конца: «Не смей даже и думать о браке с ней! Не примем её мы в нашу семью! Помни всегда, что ты – Ивасюк! А она – Жукова! Россиянка! Да ещё выше тебя на полголовы!» Вот и приходится всем говорить, что я уже не встречаюсь с Таней, что расстались мы с ней. Не хочу я маму свою расстраивать! Да и папу тоже… он вообще поставил вопрос ребром: «Не смей! Прекрати!». Но как я могу приказать любви? Как? Нет у меня таких сил! Иногда… среди ночи вскакиваю как безумный… чувствуя, что не могу больше без неё! Что мне нужно срочно её увидеть… иначе помру! И тогда… посылаю всё к чертям, выбегаю на улицу, хватаю такси… и мчусь к ней… к Тане своей! В комнату общежития! И вот там наступает рай… и больше ничего мне в этой жизни не нужно! Вот так и было со мной… сегодня ночью… А теперь… иду по улице… и переживаю вновь… каждую минутку того блаженства в её объятьях! Счастливый… улыбаюсь как последний дурак… пока ты меня не встретил!

– Да… счастливым таким я тебя ещё не видел – это правда! – согласился я. – Но скажи мне: а почему же так поступает отец? – спросил я ночного донжуана, пытаясь всё же понять, почему всемирно известный композитор, молодой ещё совсем человек, не может сам решить очень важный, сугубо личный вопрос – вопрос выбора спутницы жизни. – Ведь он как мужчина должен понимать тебя! Поддерживать… хотя бы в этом естественном желании найти себе спутницу жизни?

– Да… я пытался… и по-мужски говорить с ним, и по-разному – ни в какую! Нет – и всё! Категорически! Слово с меня даже взял!

– Слово? – удивился я. – О чём?

– О том… что не буду я с ней… вот о чём! – выкрикнул зло Володя. – Что ни встреч, ни любви у меня с Таней больше не будет!

– Ужас какой-то… – схватился я за голову. – Как можно вот так безжалостно всё разрушать? И не что-нибудь, а самое светлое чувство в мире – любовь! А о тебе… судьбе сына своего они подумали? О твоём душевном спокойствии, когда на тебя свалилась такая слава! Как могут они не понимать этого? И во имя чего они так упорно, так грубо и безжалостно стремятся убить твою любовь? Почему без конца внушают тебе невозможность твоего брака с любимой девушкой? Ведь только тогда и музыка польётся вновь, легко и свободно, как раньше, и появится желание жить и творить…

– Да, Валера, всё верно: семейный уют – это то, о чём я мечтал ещё в школе! – внезапно резко остановил мой пылкий монолог Володя. – Но… нет у меня, видать, нужной воли, не могу я пройти сквозь этот запрет. Так заведено у нас в семье: авторитет родителей должен быть для нас, детей, непреклонным! А слово их – равно закону! Во всём! В поведении, быту, учёбе, выборе профессии. И, как оказалось, в выборе спутницы жизни тоже… к моему несчастью…

* * *

Прошло ещё несколько дней. С Володей мы встречались лишь мельком, на бегу, ограничиваясь при встрече стандартным набором фраз:

– Привет! Как дела?

– Привет! Всё о’кей!

– Ты куда?

– На лекцию! А ты куда?

– К профессору Колессе! На пополнение своих дирижёрских знаний!

И тут же спешили дальше, каждый по своим делам. Чаще всего Володя уезжал на несколько дней в Киев. Там он заказывал «классным ребятам» (выражение Володи) аранжировки своих новых, инструментальных в основном, пьес. А когда возвращался, то всегда находил меня и приглашал со счастливым лицом прослушать в студии звукозаписи привезённые из Киева бобины.