Глава 1.

Суббота, 21 октября. День

Ленинград, улица Декабристов

Вялая изморось начиняла воздух противной, зябкой сыростью и жалила лицо холодными иголочками. Дождь замарывал улицы серой унылой мутью, туманя простор, пряча высь.

Люди под зонтиками обгоняли меня на узком тротуаре, спеша укрыться в тепле и сухости. Две девчонки-студенточки, накинув куртки на мокрые волосы, бежали, изнемогая от смеха, словно радуясь ненастью, с визгами перепрыгивая шершавые лужицы.

И только я один брел, угрюмо нахохлившись, сутулясь да вжимая голову в плечи – просто для того, чтобы куртка на спине не задиралась, оттянутая капюшоном.

Вода с небес не лилась, не хлестала в ливневом неистовстве, а кропила город нудным сочивом, размывая ясные, четкие виды в слезливую акварель. И мой минорный настрой идеально ложился на всю эту слякотную мокроту, как протяжный печальный напев – на тоскливую музыку.

«Летять утки-и, летять у-утки…» – пузырем всплыло в памяти.

Я кисло усмехнулся. Третьи сутки держится непогода, а меня тянет гулять…

Вымокну, продрогну, зато не давит пронзительная тишина, завязшая в квартире. Беззвучие мучит, а если и прервется, то скрипом паркета в маминой спальне или тихими всхлипываниями.

Как заслышу, как резанет жалостью… Хватаю куртку – и бегом прочь. На улицу, под дождь. А что, что я могу сделать?!

Утешить? Как? Вон, пожалел поза-позавчера… Полночи проплакала! Я тогда не выдержал – вылез из теплой постели, оделся-обулся, прихватил трубку монтера… И в метро.

Ночью поезда не ходят, и током не убьет, зато рабочего люда полно, и все такие бдительные... «Посторонним вход воспрещен!»

Под землю я попал со строящейся станции. Пробрался по заброшенному туннелю в так называемую УШ – универсальную штольню – большую полость, где знобко, как в погребе. Случись война – в УШ мигом оборудуют бомбоубежище.

Туда я вышел по «наводке» брейнсёрфинга – закачал себе немного секретов диггера из будущего. Уже и провод телефонный зачистил… Сижу и тупо смотрю на концы, закушенные «крокодильчиками».

«И кому ж ты звонить собрался? А, Дюш? – думаю, свирипея. – Наши и без твоих понуканий ищут входы-выходы! Чужим? Ага… Плаксивым, таким, ноющим голоском: «Дяденьки из ЦРУ! Спасите моего папу, пожалуйста!» О, да! В Лэнгли от радости джигу спляшут – ленинградский «сверхинформатор» сам раскрылся! Да еще и папочку сдал… В залог».

Домой я вернулся, вымотанный да измочаленный, едва успев юркнуть к себе – дверь родительской спальни оконтурила световая черта. Пригрелся, задремал…

«Подъем!»

Долго мок под душем, но сонная одурь по-прежнему колыхалась в голове – мысли вязли, словно мухи на липкой ленте…

Свернув в переулок, я ощутил, что морось иссякает, расходясь, как зыбкий занавес. Проглянули несчастные серые львы, вцепившиеся в мостик, тусклые нагромождения домов на той стороне…

Ёжась, я зашагал по каменным плитам вдоль канала. Черно-зеленая вода гуляла в гранитных берегах, горбясь крутыми волнами, насылая стылый влажный дух.

Мне вспомнился Валдис. Сразу потянулась скорбная цепочка ассоциаций, пугая и накручивая. Я, правда, оборвал горестные звенья, но самая назойливая мыслишка переборола мои усилия. Она влеклась, удручая и отбирая силы:

«Не гожусь я в спасители СССР! Герою-одиночке надо быть безжалостным и беспощадным, свободным от зависимостей, от любовей и дружб! Как можно идти напролом и стоять насмерть, если постоянно оглядываешься на идущих за тобой? Если кто-то ближний родней тебе и дороже миллионов дальних?»

Перейдя канал Грибоедова по Сенному мосту, я выбрался к Садовой. Мне еще топать и топать… До Фонтанки, до дому…

Спешить некуда.

Тот же день, раньше

Москва, Старая площадь

Обычно члены Политбюро собирались по четвергам, но позавчера многие разъехались, разлетелись по регионам, и заседание перенесли на субботу. И что? Один Юра на месте, да Михаил Андреич…

«Не привыкли по выходным работать? – терял терпение Брежнев. – Сталина на вас нет!»

Он едва дождался, когда же соберется кворум. Даже две выкуренные сигаретки не понизили градус недовольства.

Зато и выслушивать нудные «колыбельные» монологи, от которых впадаешь в дрёму, не пришлось – Андропов исходил конструктивом. Причем, не голыми идеями или смутными прожектами, а вполне готовыми программами – с расписанными сроками и ответственными лицами.

Леонид Ильич добродушно усмехнулся: вот, что животворящая «достройка» делает! Юра здорово развернулся, раскрутился на хлопотливом поприще куратора госкомитетов, с вежливой агрессией перетягивая одеяло власти. А что будет, когда предприятия начнут массово переводить с фондирования на финансирование? Грянет демонополизация, пойдут разукрупнения…

«Что будет, то и будет, – решительно подумал генсек. – Читайте андроповскую «Долговременную программу перестройки управления народным хозяйством»…»

– Товарищи, – сказал он вслух, – слово предоставляется Андропову Юрию Владимировичу.

– Ну, для зачина… Надеюсь, все уже привыкли, что я постоянно вмешиваюсь в дела, весьма далекие от чекистских компетенций… – Председатель КГБ сложил руки на столе, сплетя нервные пальцы. – Но это только так кажется. Мы находимся в состоянии войны с Западом, пока что «холодной» или тайной. И несем ощутимые потери, зачастую от неведения. Мы не знаем общества, в котором живем. Мы не знаем западного общества, которому противостоим… Ну, не буду растекаться мыслью по древу. Речь о том, что мы, «выставляя» оценку американским намерениям в военной и военно-политической сфере или судя о мотивах вероятного противника, часто ошибаемся. Однако ведь ситуацию можно и перевернуть! Точно такой же дефицит понимания наблюдается и на другом конце провода, в Вашингтоне. Поэтому нам, чтобы запустить позитивные процессы деконфликтации, необходимо не только встречаться и сотрудничать, но и расширять форматы сотрудничества и встреч! Прежде всего, на мой взгляд, стоит учитывать, что система власти в США – это не только администрация Президента. Очень многое завязано и на Конгресс, и на околополитические круги – всяческих экспертов, военных, бизнесменов разных гильдий. Этот «консервативный» якорь – а с другой стороны, контингент «болельщиков», чрезмерно адаптированный к электоральным играм, как к основе «правильной политики» – неизбежно будет сдерживать и искажать самые благие порывы Джимми Картера. Кроме того, важна и специфичная область чиновничества из «условного Пентагона» и разведок. Таких можно убедить в серьезности намерений СССР вести устойчивые отношения с США, по сути, только единственной возможностью – их личного присутствия на месте событий, плюс – собственной, часто вовсе не финансовой, выгодой… – Ю Вэ мягко шлепнул ладонями по столу. – У нас же обычно предпочитают вести дело либо с высшими чинами администрации, либо с воротилами бизнеса, а по ходу подготовки серьезных переговоров или встреч высокого уровня – со спецами-экспертами. Но, по моему скромному мнению, для настоящего влияния на взаимоотношения СССР и США уже теперь, сейчас нужно запускать процессы, способные конкурировать с традиционными негативными к СССР течениями в политическом классе США! Только при этом стоить помнить, что позитивные сдвиги невозможны «в режиме нефтепровода» – то есть, в стабильном и постоянном, за исключением совсем уж аварийных ситуаций. Нет, товарищи. Базовые параметры будут меняться существенно чаще электоральных циклов партнера-оппонента! В этом смысле именно нам проще провести необходимые шаги «по укреплению доверия в области ядерных и обычных вооружений». Причем, сохраняя контроль над ситуацией.

– Очень, очень интересно, – заерзал Леонид Ильич, удивленно хмыкнув. – Вон, даже Андрей Андреич заслушался! Да и Дмитрий Федорович, смотрю…

Устинов нахмурился.

– Товарищ Андропов, – забасил он, переходя на официальный лад, – а как насчет конкретных предложений?

Тут уже половина заседающих оживилась. Юрий Владимирович блеснул очками.

– Я бы предложил создать совместную программу, чтобы установить, какими будут последствия, если использовать «нейтронные» боеприпасы, – суховато молвил он. – Это не так сложно, как кажется со стороны. Приглашение советского специалиста на стажировку в экспертную команду Группы ядерного планирования НАТО – уже реальность. На мой взгляд, самым лучшим «подталкиванием» стало бы расширение зон доверия, вовлечение сравнительно многочисленных сообществ из США, да и вообще из стран «условного Большого Запада». Чисто географически учреждения этой программы можно разместить и в СССР, и в США. У нас – хоть на Новоземельском полигоне, хоть на Семипалатинском. Можно и вовсе вынести такого рода работу куда-нибудь в нижнее Поволжье, подальше от реки, а паритетный центр – в район Аламогордо…

– Юр, да у тебя уже, смотрю, готовый проект! – ухмыльнулся Брежнев. Навалившись на стол, он спросил, щурясь: – Ладно, мы за мир во всем мире! А в чем тогда, по-твоему, интерес США? Или, опускаясь уровнем ниже, в чем интерес всех этих сообществ и групп?

Андропов спокойно кивнул.

– Проще всего – чисто формальная сторона, – начал он излагать по пунктам, едва скрывая мелкое удовольствие отличника, выучившего урок. – Если мы говорим о соблюдении принципа взаимности, то американцам было бы удобно использовать озвученную мною программу во внутриполитических целях. Что для Картера принципиально важно – в качестве президента он слабоват рейтингом. Недостаточное понимание этого обстоятельства нередко подводит наших переговорщиков, у которых международная политика отделена от внутренней почти непроходимыми барьерами…

– Согласен, – неохотно заворчал Громыко. – Однобокость нам вылезает боком. Простите за невольный каламбур. Да, частенько случается, что на переговоры выезжает матерый волчара, который во внутренней политике – неопытный щенок.

Андропов нетерпеливо поправил очки.

– Повторюсь, что подобный подход может быть только взаимным, – проговорил он, теряя запал, и неопределенно повел рукой, – а ведь это всё избавило бы обе стороны от серьезной проблемы, суть которой в несходстве систем принятия ядерных решений в СССР и в США. Уверен, эта работа полностью соответствовала бы стратегии наведения мостов и большей открытости СССР. Проще говоря, нам пришлось бы создать для такой работы особую группу в военно-политической системе и аппарат ее обеспечения. Даже по тому, насколько эта группа была бы действующей или напротив – бутафорской, можно было бы судить о готовности СССР к взаимодействию… – Ю Вэ пожал плечами. – В крайнем же случае ее опереточный характер позволял бы оппоненту создать еще одну точку давления на советское руководство, и при том без прямых военных или экономических угроз. Однако даже это работало бы на позитив, на дело мира! Ну и, наконец, важнейший для США момент – получение более достоверной информации о реальном состоянии ядерных дел в СССР. Да и, потом, нейтронная бомба поля боя – лишь одна из возможных разновидностей тактического ядерного оружия 4-го поколения…

– Готов согласиться, – рокотнул министр обороны. – Отсутствие доверия – источник растущих угроз. Я сейчас прикидывал… м-м… скажем так, детализацию проекта Юрия Владимировича, и вижу там целый спектр конкретных задач. К примеру, хе-хе, переход на личности, распределение зон ответственности…

– Да, – энергично кивнул председатель КГБ, – это связанная с предыдущим задача – получать более внятное представление о «других официальных лицах» и налаживать связи с тем кругом нашего военно-политического руководства, о котором Запад в целом имеет весьма туманное представление, но которое явно влияет на переговоры и принимает решения, затрагивающие состояние мировых дел. В принципе, если говорить об академической братии, то там такие каналы уже существуют, позволяя взаимодействовать с советской наукой, но круг такого взаимодействия все же ограничен. Расширение его на новые группы влиятельных лиц – стратегия.

Андропов с облегчением откинулся на спинку, а Брежнев сложил руки на столе, словно папа первоклашки на первом родительском собрании.

– Очень, очень неплохо… – Генеральный пошевелил мохнатыми бровями. – Форматы… Зоны доверия… Хм. Да, все это надо расширять… – Брови полезли вверх. – А меня вот еще что беспокоит… Вернее, кто. Рейган! Картер – слабак. Ну, хорошо, мы ему станем помогать, пусть и косвенно, победить на следующих выборах. Обязательно учтем инициативу товарища Андропова… Да и не зря же Картер сразу, так сказать, подвинулся в Кэмп-Дэвиде, усаживая товарища Примакова! Чувствует, что это ему – плюсик! Но усидит ли Джимми в Белом доме? Вопрос. Андрей Андреевич… – развернулся он к Громыко. – Вы встречались с Рейганом. Что это за человек? Вот, выйдет Ронни в президенты… Не пропадут ли даром все наши труды?

«Мистер Нет» выпрямился.

– Думаю, что наши связи с сенаторами, с большими чинами из Пентагона сохранятся при любом исходе, и польза от них будет, – медленно заговорил он. – Что же касается Рейгана… Этот «ковбой» – личность очень и очень занятная, а самое главное заключается в том, что на Рейгана ставят глобальные финансовые группы, и в этом залог его успеха на выборах. И откат при нем случится несомненно. Уверен, с самого начала Рейган не только приступит к жесткой маргинализации того, что можно было бы назвать «либерализмом с человеческим лицом», но и развалит сам фундамент процесса разрядки. Механизм этого развала предоставят монетарные «чикагские теории» и их горячие сторонники. Тут как… На основе, главным образом, личных психологических проблем Рейгана, наблюдается абсолютизация экономических идей «дяди Милти»… э-э… Милтона Фридмана, которые, к удаче Ронни, оказались близки запросам состоятельной части калифорнийского среднего класса, а затем и богатейших граждан США в общем. Как следствие, Рейгана поддерживает даже часть «рабочей аристократии» и многие профсоюзы. Там добавились еще и внешнеторговые проблемы тех же автомобилестроителей – Детройт уже сдает позиции японцам и надеется, что рейгановский «решительный патриотизм» позволит оградить рынок от какой-нибудь «Тойоты». Собственно, база рейгановских экономических реформ «за пределами идей Фридмана» – это, так сказать, «открытие» того факта, что «шоковые методы» годятся не только в стагнирующих областях Британии, но и в мощнейших США, сделавших основой роста со времен президентства Эйзенхауэра технологическое знание и демократичное образование… – Громыко помолчал, покусал губу и медленно, осторожно выговорил: – Как мне кажется, товарищи, Рейган готовит Штатам новую основу для… хм… развития. Сутью ее является «расчистка поля», не затрагивающая глобальные финансы, но, во всяком случае, вызывающая деградацию социума, местных производящих корпораций, а равно и самого государства до того уровня, который уже не позволит ни обществу, ни государству как, впрочем, и «локализованному капиталу» вставать поперек дороги глобальным финансовым группам. А уж те обустроят расчищенное поле целиком и полностью под себя!

– Глобализация! – Брежнев щегольнул словечком, вычитанным в посланиях «Объекта-14», и хмыкнул, припоминая «Джентльменов удачи»: – Нехороший человек этот Рейган!

– Так и мы не подарок! – развеселился Громыко.

Общий смех окатил стены, загулял под самым потолком…

Вечер того же дня

Ленинград, Измайловский проспект

Я уже вышел к парадному, когда вдруг вспомнил о пустой хлебнице. Самое время зайти в булочную!

Уставшие ноги сами понесли меня по знакомому адресу. Не спеша.

Я одолел сбитые ступеньки, и потянул на себя тяжелую дверь. За день чудный, неповторимый дух свежего хлеба рассеялся, но стойкий сдобный аромат держался, не улетучивался, впитавшись в деревянные полки, выскобленные буханками. Надышишься, как наешься.

– Булочку чёрного и две плюшки.

– Пятьдесят восемь копеек в кассу.

Расплатившись, я сунул хлебобулочные изделия в авоську, и потащился домой.

«Хватит бродяжничать, – внушал я себе в назидание. – Надо не только свои нервы беречь, но и мамины!»

Смеркалось. Легкий ветерок баловался порывами, с шорохом и шелестом сметая опавшую листву на мостовую. Полуголые деревья сучили черными ветками, словно стряхивая последнюю желтизну, а в быстро стынущем воздухе витал тревожащий запах снегов.

Дверь в парадном хлопнула за спиной, знакомо отдаваясь ржавым завизгом и гулким эхо. Нагулялся я сегодня…

Стоило переступить родной порог, как меня шатнуло обморочным счастьем – все были дома! Все!

Ликующие мамины крики перемежались отцовским хохотом. Не раздеваясь, как был, в ботинках, я влетел на кухню.

– Папа!

Отец с разворота облапил меня, притиснул… Забормотал срывающимся голосом:

– Сына… Сына…

Глаза пекло, но я не стеснялся слез. И мама плакала, и папа носом шмыгал. Все – дома!

* * *

Я прислушался: мама напевала в ванной под аккомпанемент струй.

– Пап! – спросил осторожно. – А кто вас… того… в заложники?

– Эк тебя разобрало! – хмыкнул отец в уютной истоме. – Да есть там такие… «Полисарио».

– Странно! – удивился я. – Чего это они?

– Да вот… – смутно выговорил папа. – И вообще! Я подписку о неразглашении давал. С нами в Москве полдня… э-э… беседовали. Понял?

– Понял… – вздохнул я.

Отец покосился – мы с ним сидели рядом на диване – и пихнул меня плечом.