Пока Жека очнулся, «Бардак» едва на «Т-72» не наскочил. Тормоза! Заднюю!

Потея от страха и шипя со стыда, прапор полез в башню к пулемету. Вовремя заметив, что танки замерли, а с их брони спрыгивают и несутся к БРДМ автоматчики, он и сам схватился за «калаш». Высунулся, все еще плохо разумея, с кем его свела неверная судьба.

– Бросить оружие! – металлический голос репродуктора ударил по ушам, швыряя в явь. – Кто такие?

– Свои! – хрипло выкрикнул Зенков, кляня себя за лень. Ну, мог бы чертова белого орла на броне замазать! А парни с автоматами уже рядом, затворы так и клацают…

Положение спас Марьин – его «Тигр» вынесся вперед, и майор явил себя народу. Обгоняя танковую колонну, хрустя обочечным гравием, подъехал «винтажный» БТР-152. Прокатился, замирая. Из распахнутой дверцы выглянул сам Главнокомандующий Объединенными Вооруженными силами государств-участников Варшавского договора.

Невысокий, кряжистый маршал Куликов выглядел в полевой форме рослым, этаким советским Наполеоном.

– Майор Марьин, товарищ маршал! – гаркнул «Маша», представляясь. – Вывожу часть вверенного мне батальона из зоны боев!

– А-а, десант! – заулыбался Виктор Георгиевич, и тут же сощурился, кивая на колонну тентованных «Уралов», перемешанных с БТР-70 – и все мечены белыми орлами. – А что это у тебя за «хвост» тянется, товарищ майор?

– Поляки, но наши, товарищ маршал, – смутился Марьин. – У нас от роты две «Тигры» уцелели, да БМД. «Бардак» мы затрофеили…

Куликов полоснул Жеку взглядом, как лезвием.

– Из боя вышли с победой, боеприпасами разжились, – докладывал майор, – и тут натыкаемся на польскую колонну! Ору нашим: «К бою!», а командир ихний… подполковник Залевский… полотенцем белым машет. Так, мол, и так, отказываемся хунте служить! Они все из 8-й Дрезденской механизированной дивизии…

– Вижу, – обронил маршал, скользнув глазами по отличительной белой трапеции на бортах бэтээров, и усмехнулся. – Нормально, майор. Мы тоже «хвост» тащим – освободили по пути зэков из лагеря интернированных, а там сплошь «партийный бетон»! Грабский, Милевский, Мочар, Ольшовский… Всё тутошнее Политбюро. Ну, я им втолковал политику нашей партии, а Милевский, он у них за главного, и говорит: «Согласные мы!» Ну, раз согласные, то стать в строй и шагом марш, хе-хе… Ладно, майор, присоединяйтесь. Вместе веселее!

– Есть, товарищ маршал! – козырнул Марьин, и замер.

Издалека, нарастая, раскатывался тяжкий свистящий клекот. «Шилка», следовавшая в «маршальской» колонне, беспокойно ворохнула башню, задирая четыре ствола.

– Не боись, майор, – ухмыльнулся Куликов. – Свои!

Вынырнув из-за леса, над колонной прошелся громадный «крокодил» Ми-24, хлеща винтами и закручивая вихорьки ржавой хвои.

– По местам! Марш!

Понедельник, 24 сентября. Утро

Московская область, Щелково-40

Связавшись с инвертором, мы здорово запустили работу с хронокамерой. Ну, а что делать? Лишних людей нету, все заняты, а у Фейнберга неполный допуск.

Единственно, что успели – телекамеру оставили напротив. А то мало ли… Вдруг Терминатор явится.

Пусть лучше дежурные из первого отдела справляются с залетными Т-800…

– Эй! – Киврин невежливо сбил меня с мысли. – Оглох?

– Чего-чего? – я до того задумался, что не сразу понял, где печатаю шаг. Почудилось даже, что мы с Володькой топаем по коридору почившего объекта Х-1410. Такой же темноватый проход, и тусклые полусферы светильников на далеком потолке горят через одну, и сквознячок потягивает запашком нагретой изоляции…

– Я говорю, инвертор надо где-то испытывать! – терпеливо повторил завлаб. – Ну, не знаю… В пустыне где-нибудь, или в степи, чтобы все ровно, плоско до горизонта. Километра два дальности гарантирую – тахионные ундуляции мы уже раз десять моделировали. А сейчас практика нужна! Два с половиной километра – это на пределе, энергетическая сфера получается метров пять в поперечнике – она, считай, половину любого танка уделает. Микрогнезд с антивеществом будет, как дырок в сыре – развалит и броню, и экипаж… Но ты-то хочешь, чтобы инверсионная машина доставала на все двести кэмэ!

– Не я, – поднял я палец в назидание, – а министерство обороны. Половину любого танка надо с орбиты уделать.

– Да как?! Рассеивание, знаешь, какое? Энергосфера раздуется в тысячи раз! Мегаватт вбухаем уйму, а толку ноль! Так только, озоном будет попахивать слегка, от ионизации…

– Володя, – сказал я прочувствовано, – родина надеется на тебя! Думай, соображай…

– Ага… – проворчал Киврин. – И получишь к пенсии Орден Сутулого на грудь! Ладно, помаракуем… – вздохнул он.

Мы вошли в мой «дом нумер два» – родимую лабораторию локальных перемещений. Бандура тахионника громоздилась памятником самой себе, а темная хронокамера в «наушниках» бета-ретранслятора бликовала на солнце темно-зеленым, как стекло у бутылки из-под шампанского. Облака, выцедив хиленький ночной дождик, стыдливо разошлись, и лучи били в окна прямой наводкой. Овально отсвечивал начерченный круг подставки, уныло свисали суставчатые манипуляторы.

– Наташка сегодня Ленку Браилову вспоминала, – заговорил Владимир, утишая голос. – А мне даже как-то стыдновато стало. Вот, думаю, я и забыл уже! И про Ленку, и про Мишку… А ты?

– Помню, – хмыкнул я невесело, – но смутно. Совесть не дает забыть насовсем. Сам же их отправил! Туда, не знаю, куда… Времени сколько уже прошло – и тишина…

А дальше всё происходило совершенно по-киношному. Лаборатория сотряслась, всё поплыло, как в отражении на воде. Сквозь двойные стеклянные панели хронокамеры бесстыдно забелела чужая облицовка. Я моргнул, а все уже прошло.

Только на подставке громоздилась небольшая коробка.

– Вам посылка… – растерянно забормотал Киврин. – Получите и распишитесь…

Не дослушав, что там еще донес поток его сознания, я бросился к техотсеку. Поспешно отворил обе дверцы, просунулся в хронокамеру – и расплылся в улыбке. На фанерной крышке посылочного ящика было четко выведено фломастером: «Михаилу Гарину, лично в руки».

Подхватив увесистую тару, я метнулся обратно в лабораторию.

– Что, что там? – забегал Володька в манере большой приставучей мухи.

Отмахиваясь от назойливого жужжания, я вскрыл посылку. Внутри лежали книги, журналы, газеты, а сверху – пухлый конверт с письмом, открытый, не заклеенный.

Я торопливо выцепил тетрадочные листки, исписанные четким почерком Ленки Браиловой. Киврин азартно сопел у меня за плечом, но не отгонишь же…

«Здравствуй, Мишенька!

Мишка бурчит, что обращение слишком интимное, ну, и пусть себе бурчит. Прости, что долго молчали – были причины. Сразу скажу – у нас всё в порядке. Иначе мы бы просто не смогли ничего переправить тебе! Но по порядку (Мишка сидит рядом, и ревниво следит за тем, что я пишу).

В самый момент перехода мы оказались в похожей лаборатории, а институт покинули без проблем – вахтер дул чай с вареньем, и даже не глянул на нас. Выходящие же.

И Первомайск выглядел точно таким же. Я еще подумала тогда, что ни в какое бета-пространство мы не угодили, а просто сдвинулись во времени. На день позже, скажем.

И лишь потом я начала замечать детали. Например, над Домом Советов реял красный флаг с синей полосой сбоку – флаг РСФСР. Дальше тоже была площадь Ленина, как у нас, только улица, что вела к вокзалу, называлась не Шевченко, а Большой, как до революции. А Мишка – балбес, он на такие «мелочи» внимания не обращал. Надулся, но молчит. Правильно, меня нельзя нервировать – завтра в роддом, срок подходит.

В тот же день мы выехали в Москву. Я всё высматривала различия за окном купе, но лишь одно углядела – нигде не висело ничего на украинском, даже на харьковском вокзале не значилось: «ХАРЬКIВ». Но я точно не знаю, как было у нас. Вот, Мишка опять бурчит. Что, говорит, значит – «у нас»? А я ему объясняю: «У нас – это значит «в альфа-пространстве», в моей родимой альфочке!»

Опять надулся. Ну, и ладно.

Утром мы приехали в Москву, и закрутило нас, завертело… Мишка сразу в КГБ, к здешнему Иванову. «Здрасте, говорит, простите, что скрывался, боялся, что агенты империализма кокнут. Вон, даже внешность сменил!» Но ведь сетчатка глаза и отпечатки пальцев у него те же остались! И тамошний Борис Семенович поверил.

А вот мне просто повезло. Мой дубль, Лена Браилова из «беты», той самой зимой уволилась – Мишка-то исчез! И его записали в пропавшие без вести. По слухам, моя копия устроилась на работу где-то в Венгрии, вышла замуж, и оба перевелись на Кубу, на завод «Карибсталь». Ну, и слава богу.

А мой Миша встретился с бывшей. С Инной. Он мне, конечно, всего не рассказывает, но, вроде бы, обошлось без скандалов и даже без примирительного секса (когда я при этом ехидно улыбаюсь, он сразу начинает сердиться. Вот, как сейчас). В общем, развелись они. Инна только рада была – вся в искусстве! А Юля осталась с отцом. Она такая лапочка! Мишка до того боялся, что она его не узнает, а Юлька сразу как запищит: «Папоцька присол! Папоцька!» Обнимает его, целует… Я даже заревновала.

О, Мишка не сдержался, сказал: «Дура бестолковая!» А я даже дуться не буду.

В общем, всё у нас стало хорошо, всё выправилось и устаканилось. В начале сентября нам дали квартиру в научном городке Орехов-40, и вот, сподобились, наконец-то, подали весточку о себе. По многочисленным просьбам трудящихся, уступаю место Мишке.

Привет, брат-близнец. Дополню Ленку. Коллектив подобрался в точности, как в «альфе» – и Лиза тут, и Бублик, а вот Ипполита Григорьевича почему-то нет. Я осторожно навел справки, и знаешь, что оказалось? Что Вихурева расстреляли еще в шестьдесят девятом – за шпионаж! Имей в виду. И еще.

Ленусик пишет тут, что я ни на что не обращал внимания. Это не совсем так. Просто я жил своей жизнью, и мне не с чем было ее сравнивать. А вот, как познакомился с дублем… В общем, смотри, какая картина вырисовывается.

Я реально не помню Марину. Понимаешь? И в Бугаёвку ездил исключительно за шмотками. Второй момент. Одноклассницы. Я был увлечен Инной, и в жизни остальных девчонок из нашего класса не принимал никакого участия. Да, я вылечил Свету, но она потом поступила в какой-то ленинградский мединститут. И Маша с ней уехала, учится в Репинке. Еще одно совпадение – Котов завещал свою квартиру на Малой Бронной мне, но я там поселил Тимошу. Скоро она оттуда съезжает – Дюхе дают двушку, он все это время работал на «ЗиЛе». Начинал лимитчиком, потом поступил на заочное в МАДИ. А Изя с Алей так и остались в Первомайске, учатся в филиале Одесского универа. Так что ни о каком эгрегоре, как у тебя, я даже не задумывался (хотя и завидую, если честно).

Все чудесатее и чудесатее, как говорила Алиса. В общем, не знаю. Помнишь, мы разбирались, как попали сюда из 2018-го? Детали всякие вспоминали, сравнивали свою «прошлую» жизнь… Помнишь? Один в один! Женились, родились, развелись… Но сейчас я даже в этом не уверен. Придерживаюсь, пока что, нашей тогдашней версии – мы из одного времени, но нас разбросало по разным пространствам. А вот так ли это? Знаешь, я уже ничему не удивлюсь!

Отправляем тебе подборку здешних книг, учебников, периодики. Сравнивайте с аналогами. Может, и выясните чего. Да, и спасибо огромное, что сунул на прощанье параметры ретранслятора. Помогло! Ленка рвется…

Мишенька, до свиданья! Понял подтекст? И ждем ответа, как соловей лета! Целую, Лена.

Не целую, обойдешься. Миша».

Страницу за страницей я вычитывал письмо из другого мира, передавал, не глядя, Киврину, а мозги закипали, как чайник на плите. Идеи роились самые сумасшедшие, но это всё поверх громадного облегчения – живы Браиловы, нежданная родня моя!

– Фантастика… – бормотал за спиной Володька.

– Научная! – поправил я его, и сунул обе руки в посылочный ящик.

«История СССР» для студентов… Сверим часы, ага… «Техника-молодежи», «Наука и жизнь», «За рубежом», «Литературная газета»… «Земля за океаном» Пескова… Посмотрим… Сборник Губарева «К звездам!» с ракетой на обложке… А это что?

– Ого! – воскликнул Киврин. – Да тут фотки!

Пакет из плотной коричневой бумаги был набит снимками, черно-белыми и цветными.

…Счастливый Мишка тискает счастливую дочку, белокурую обаяшку, а счастливая Ленка прячет свой пузень за мужней спиной.

…А вот «старая» фотография. Свадебная. Мишка подхватил на руки Инну в пышном белом платье. Девушка обнимает его за шею, смеется…

Я поневоле стиснул зубы. До чего же хороша… И до чего же жених в черном похож на меня, тогдашнего! С ума сойти… Словно просматриваешь реплику собственной жизни. Да так оно и есть…

Повертев в руках сборник «К звездам!», я деловито заговорил:

– Мне завтра перед Устиновым отчитываться, заодно провентилирую вопрос… э-э… насчет испытаний. Что, если нам на Байконур махнуть? М-м? Степь да степь кругом…

– Самое то! – заценил Володька.

– Тогда собирай фотографии, книги, и понесли.

– К Марине? – уточнил аналитик.

– Ну, да… – проворчал я, тайком сунув в карман фотку с «моей» свадьбы. – А с Ивановым пусть уже сама договаривается, не хватало нам еще и этой мороки…

Среда, 26 сентября. Вечер

Лондон, Найтсбридж

Последнюю пару недель Вакарчук чувствовал себя под прицелом. Очень неприятное ощущение!

И он прекрасно понимал при этом, что дурью не мается – угроза из едва приметной, что изредка блистает зарницею на горизонте, надвинулась вплотную, становясь прямой и явной.

Никто, разумеется, не сообщал прессе о «мятеже олигархов», и почтенная публика знать не знала о тайной битве. Вообще, мало кто мог разглядеть систему в том хаосе, что сотрясал «коллективный Запад». Брокеры, дилеры, трейдеры – все эти служки капитала дурели на своих биржах, судорожно хватаясь за пачки акций. А «ценные бумаги» то падали в цене, уравниваясь с туалетной, то ракетировали к небу. Миллиарды вспухали, появляясь из ниоткуда, и таяли, исчезая в никуда.

И лишь один Степан был в курсе происходящего – богатейшие кланы Европы и Америки осаждали воздушный замок «координатора», штурмовали его виртуальные стены с неутомимостью идиотов. Олигархи теряли десятизначные суммы, но упорно шли на приступ, зная – все их потери вернутся сверхприбылями, стоит только свергнуть «координатора».

Никогда такого не было! Олигарх – сверхэгоист, ему ли договариваться с себе подобным, чтобы плечом к плечу? Да ни за что! Но вот же ж… Припекло, видать…

Фыркнув, Вакарчук бережно уложил в ящик последнюю картину – «Портрет юноши» Рафаэля – и отряхнул руки.

– Всё, Чак! Спускай!

Молчаливые грузчики, подозрительно похожие на кубинцев, снесли ящик вниз. Степан подошел к окну, и осторожно выглянул наружу. Бронированный фургон как раз отъезжал от подъезда.

«Там шедевров – на пару миллиардов точно, – мелькнуло в сознании. – То-то Пиотровский удивится!»

Могучим рывком Призрак Медведя швырнул Вакарчука на пол, устланный драгоценным персидским ковром.

Степан даже вякнуть не успел от возмущения – снайперская пуля гулко и звонко ударила в бронестекло, расколачивая маленькую дырочку, и в нее тут же влетела другая, того же убойного калибра, гвоздя малахитовую облицовку камина. Ярко-зеленые крошки так и брызнули.

– Нашли? – ошеломленно выдохнул Вакарчук, перекатываясь набок.

– Как видишь! – каркнул Чарли, пробегая на карачках. – Стреляли из дома напротив. Еще вчера там было пусто, я проверял… Уходим!

– Куда?

– Подальше!

Гостиную они покинули вовремя. Сразу две реактивные гранаты, летя по вихлявшейся траектории, рванули, вышибая окна, напуская громыханья, дыма и жалящих осколков. Дымные шлейфы еще не разошлись в вечернем воздухе, как по их следам пронеслась шипящая противотанковая ракета TOW, разматывая за собою тонкий кабель.

– Бежим!

Выскочив на площадку, беглецы поступили благоразумно – лифтом пользоваться не стали. Эта «восходящая комната», ровесница Элиши Отиса, вполне могла стать склепом на двоих. И Вакарчук дунул вниз по роскошной мраморной лестнице.

Рвануло знатно – фугас с грохотом вынес тяжелые дубовые двери, раскалывая резной массив, и полетели кирпичи, обломки, душное облако пыли и дыма…

– Быстрее, бледнолицый! – гаркнул индеец, вжимая голову в плечи.

– Да я и так, краснокожий! – выдохнул Степан, инстинктивно прикрываясь рукою.

Мощности взрыва хватило, чтобы «вздулся» потолок да просел пол. Старые балки не выдержали, изломились – и всё роскошное убранство элитных квартир на трех этажах обрушилось с гулом и треском. Мраморы и граниты, шелковые шпалеры и веджвудский фарфор – за пару секунд всё смешалось в гору мусора, пылящую посреди каменных стен. Лишь высокая острая крыша устояла, нелепо венчая пустоту.

– Черный ход!

– Без тебя знаю…

«Роллс-Ройс» у парадного… Нет, светиться ни к чему, там всё пристреляно. А вот подержанный фургончик «Ситроен» в переулке дождался-таки хозяев.

Вакарчук нырнул на переднее, Чак плюхнулся за руль, с ходу заводя движок. Довольно замурлыкав, машина тронулась в путь. Дальний путь.

– Куда? – лаконично спросил Чак.

– Нью-Йорк, – коротко обронил Степан. Подумал, и сказал: – Лучше вкругаля, через Монреаль. Паспорта где?

– В бардачке.

Порывшись в «корочках», «Брайен Уортхолл» выбрал французские.

– Я – Франсуа Перенн, а ты – араб.

– Похож, – невозмутимо откликнулся Призрак Медведя, выруливая на Лоундес-сквер.

– Салям, Али ибн… и так далее, – грустно вздохнул Степан. Перехватил недоумевающий взгляд индейца, и забормотал, смущаясь: – Мебель жалко… Дорогая… Музейная…

Чак лишь плечами пожал.

– Через Монреаль, – разлепил он губы. – А дальше?

– А дальше мы начнем свою войну! – жестко выговорил Вакарчук.

– Хау, – с удовлетворением заключил Призрак Медведя.

Глава 4.

Суббота, 25 октября. Вечер

Московская область, Щелково

Аэродром «Чкаловский» выглядел, как воздушная гавань провинциального городка, но парочка «семьдесят шестых» на стоянке правили впечатление. Главная авиабаза ВВС!

А то, что вокруг березки желтеют, так это даже к лучшему – осенний колорит чужие взгляды отводит.

Я медленно обошел УИП-50С, возлежавшую на танковом шасси. Больше всего «Установка инверсионная пустотного исполнения» походила на фотоаппарат с несуразно большим объективом. «Оптика» – это тазер, что-то вроде тахионного лазера, а «фотокамера» – ядерная энергетическая установка, помощней БЭС-5 «Бук».

Число «50» на шильдике меня просто умиляет – наивная детская хитрость, должная обмануть коварных шпионов. Цифры обозначают дальнодействие инвертора. Он у нас и за десять кэмэ достанет, в момент обратит танковый взвод или ракетный катер – аннигиляция так и брызнет! Радиации куда меньше, чем при взрыве тактического спецзаряда, зато поражение – с гарантией.

А на табличке – скромненькие полста метров… Не раскрыть тебе нашей тайны, гражданин Гадюкин!

– Миша!

Я рефлекторно заулыбался, услыхав родной голос.

– Что, опять задерживают?

– Не-ет! – воскликнула Рита, смешно семеня. – Объявили погрузку! Сначала в Энгельс летим, там во-он тот двигун выгрузим, для «Ту-22», а потом – на Байконур!

В удобном комбинезоне, поддерживавшем весьма округлившийся живот, мой «пузатик» быстренько ковылял, приучая будущую дочку к физкультуре и спорту.

– В Энгельс, так в Энгельс, – согласился я, обнимая Риту, и спросил, деланно озаботившись: – А можно говорить: «беременная девушка»?

– Нельзя! – важно сказала половинка. – Я – беременная женщина!

– Тетей Ритой ты станешь лет через сорок, да и то не уверен, – в моем голосе прорезалась наставительность. – А пока ты просто залетевшая девчонка. Понятно?

– Ага… – прижалась девчонка.

Солнце село, начали сгущаться тени. Заблистали синие лучи прожекторов, нагоняя темноты, и тут же по бетонному полю раскатился свистящий рокочущий гул турбин. Не выделяясь в сумерках фюзеляжем, окрашенным в армейский серый цвет, выруливал «Ил-76». Десятью минутами раньше в его гулкое нутро гуськом поднялись бойкие, зубастые десантники – им брать Августов.

Вспомнив Ремарка, я усмехнулся. Да нет, Эрих-Мария, на Западном фронте – перемены! И какие! Скажи мне о них год назад – не поверил бы, однако нынешняя реальность именно такова.

На днях немцы-осси освободили Бреслау, бывший Вроцлав, и закрепляются по Одеру, а наш, Восточный фронт, протянулся от Сувалок до Белостока. И обе извилистые красные линии на военных картах медленно, но верно сближаются – идет Четвертый раздел.