Синопсис

«Дело, осужденного Щуря, с пометкой; для служебного пользования колонии строгого режима УЕ № N/13», прочитал Валентин, откуда стало известно; из чистосердечного признания Петра Петровича Щуря, в котором значилось, что «…вскрыв ларец, алмаза там я не обнаружил, кто-то наверняка до нас его изъял, а символический ларец водрузил на место без содержимого! – и далее на вопрос следователя, почему убили подельника? – Щурь отвечал; что подельник набросился хотел завладеть сокровищем в одиночку: – Я защищался и убил по случайности самообороны!» Бриллиант, который я извлек из внутреннего кармана пиджака, погибшего в башне Щуря, носил всегда с собой вшив кисет с бриллиантом под подкладку моего рабочего пиджака костюма в котором ходил в последствии на работу. Я работал, инженером конструктором Киевского завода, который расположен вблизи исторического и таинственного места, под названием Замковая Гора, случайно попал в открывшейся портал времени во время прогулки по заброшенному старинному кладбищу, расположенному на этой горе и оказался в 1953 году в сентябрь месяц. Панический страх охватил все мое существо; – вернутся в современное время нет никакой возможности. Отчаяние вернуло холодный рассудок, возвращаться в свое родное село в родительский дом? Встреча с бывшими односельчанами на Подольском рынке, помогает мне в этом. Там в своем материнском доме я встречаюсь с самим собой в пятилетнем возрасте, и понимаю, что долго оставаться в доме, в котором прошло детство мне нельзя. С тяжелым сердцем возвращаюсь в Киев к Замковой Горе. В полном отчаянии неожиданно на помощь приходит хранительница портала Лыбедь, легендарная героиня былин о возникновении Киева. Девушка проводит меня через портал времени в современный мир. Повествование ведется от первого лица …

Глава 1. Федось Кузьмович

История начинается с загородного дома. Дом этот принадлежал моей матери, женщине шестидесяти лет. Она жила одна в занимаемой ею комнатке с двумя окнами, а две других были пусты, если не считать мебели. Одна из комнат служила кухней. Там, стояла газовая плита. Старый, покосившейся стол, устланный клеенкой. И добротная русская печь. В печи, когда была жива моя бабушка, готовилась бабушкой вкусные блюда, а теперь, когда бабушки не стало, мать изредка пекла пироги, или тушила, что ни будь в печи на тлеющем жару от сгоревших дров. Жизнь матери была малоинтересной. В тридцать лет она вышла замуж за не любимого человека и, забеременев, развелась. При этом Ольга Андреевна, моя мать, часто слышала от моей бабушки, упреки на этот счет:

«Была бы утопила дитя в нужныку, то й не мучилась бы!»

Я рос тихим замкнутым и застенчивым, пытливыми глазами, смотрящими на мир добрым приветливым взглядом. Друзей у меня не было. Целыми днями я пропадал на колхозной пасеке, которая находилась напротив нашего дома, где жил и водил дружбу с дьячком сельской церкви, который работал одновременно пасечником и отличался мягким добрым характером. Пасечник часто рассказывал о разных далеких странах, о тропиках и таинственных островах, и о пиратах, и ни слова не говорил о Боге. А мне было любопытно и интересно, хотелось узнать, почему же он такой, не похожий на других сельских жителей, особенно, в роли пасечника на колхозной пасеке совсем не похож на набожного дьячка, все же добросовестно всегда служил в церкви свою церковную службу в сопровождении хора певчих старушек, читал проповеди по поручению священника. Это любопытство и побудило меня, однажды спросить об этом:

– Федось Кузьмич, – так пасечника звали, – скажите, пожалуйста, почему вы работаете в церкви?

– Сынок, я уже стар, и мне нужно чем-то заниматься. – уклончиво отвечал старик.

– А моя бабушка говорит, что вы святой человек?

– Да, для бабушки я может и святой, а для тебя самый обыкновенный. Ну, да, впрочем, когда ты немного подрастешь, я тебе скажу, почему служу в церкви. А сейчас расти. – И с этими словами он отрезал кусок сочных сот из ровных шестигранных окошек, которых, сочился мед. Ставил большую тяжелую медную кружку с прохладной родниковой водой, и я принимался с аппетитом откусывать медовые ломтики сот жевать во рту, добывая из восковых пчелиных кладовочок сладкий и вкусный мед, и запивал водой из медной кружки. Школьные каникулы. Я, уже перешел в шестой класс, и, как всегда, проводил время со своим единственным другом Федосем Кузьмичом, здорово постаревшим. В домике для зимовки ульев, сидел на табурете седой пасечник. Его морщинистое лицо говорило о преклонных годах. Рядом стоял с ним уже школьник шестого класса в моем лице. У меня от рождения был прямой нос, черные волосы, темные брови и серые любопытные глаза, внимательно смотрели на Федося Кузьмича.

– Я стар уже. Проклятый ревматизм и сахарная болезнь, вконец измучили меня. Я чувствую, что скоро умру.

– Что Вы Федор Кузьмич, нельзя так говорить. Мне бабушка сказала, что Вы еще не старый. Что Вам всего шестьдесят семь лет.

– Нет, сынок, уже скоро конец. Я уже не пою в церкви. И с трудом хожу на работу. Ну, да ладно об этом. Хочу открыть тебе свою тайну, которая заставила меня петь в церковном хоре. Слушай Валик внимательно и запоминай. Это случилось еще до революции. Я учился в Киевской духовной семинарии и за вольнодумство был исключен с последнего курса. Без средств, голодный, без куска хлеба я уехал в Одессу с целью наняться на какое-нибудь судно. В Одессе мне повезло. Я был зачислен на рыбачий барк «Святой Владимир». Команда судна состояла из разного люда сомнительной репутации, но капитан не очень интересовался прошлым подчиненных и набрал быстро команду на свой выигранный в карты барк. И как только людей стало достаточно, судно вышло в море. Выдался ясный день. Крик чаек да всплески воды о борта, вот и все, пожалуй, голоса мирного моря. Капитан, отплыв на десять миль от порта приказал сбросить сети. Сети расставили. Все трудились не покладая рук, помня о том, что удача принесет сытую еду и одежду, и теплый кров на берегу, о котором мечтал каждый из нас. Спустя несколько часов, стали поднимать старые сети на барк. Сети шли тяжело и медленно. По всему чувствовалась богатая удача. Но, каково было наше разочарование, когда вместо рыбы показались, какие-то покрыты ракушечником, бревна. Капитан выругался и приказал поднять сети, отремонтировать и немедленно сбросить снова, и добавил:

«Без улова не вернемся, шаланды вам в рыло!». Когда подняли сети и вывалили на палубу содержимое, я заметил в куче хлама и ила, горлышко, заплывшей грязью бутылки. Никто не заметил ее. Все были заняты сетями. Не заметно от команды я взял бутылку спрятал за пазуху. Уже в двенадцатом часу ночи сети потащили во второй раз. Тяжелый серебристый шар полных рыбой сетей, вывалился на палубу. Улова хватило на всех. Я, наконец, смог купить себе рыбацкую одежду, выходные брюки. А капитан купил новые хорошие сети. Уже на берегу, убедившись, что нет никого по близости я открыл бутылку. Там с почерневшей от времени бумаги, смотрел еле различимый женский портрет. А на другой стороне был изображен план какой-то церкви с плохо различимой надписью на славянском языке. Все же в каюте, под свет свечи, я различил надпись. Там значилось: «Храм сей Божий, заложен лета тысяча семисотого года в честь избранницы моей жены и матери детей моих Елены». Граф Пичугов Сергей Данилович обладатель алмазного рудника в земле Якутской. И еще следовала приписка: «В месте, указанном крестом, покоится на вечные времена алмаз «Елена» величиною с грецкий орех помещен в день основания храма Божьего».

– А, где находиться этот храм? – спросил Валик.

– Я и сам не знал долгое время. Много времени я потратил на поиски. И вот остановился на нашей церкви. Графом Пичуговым, инженером строителем и обладателем алмазных копей, дарованных ему царем, за хорошую работу, было построено по его же проекту около ста церквей. В которой из них спрятан алмаз я и пытался выяснить, и только здесь на семидесятой церкви мне удалось увидеть символический крестик, изображенный точно, таким как на чертеже. Но богатства мне уже были не к чему, поэтому я и остался жить здесь и служить церковным дьячком. Заявлять властям мне не хотелось, не хотелось расставаться со своей когда-то бывшей такой заманчивой целью, вдруг разбогатеть. – Федось Кузьмович, задумчиво посмотрел в окно, затем сказал со вздохом, – Ну вот и все. А вот и этот портрет жены инженера, и чертеж. – Старик, кряхтя достал из металлического ящика сверток завернутый в тряпицу. Развернул и расправил женский портрет, изображенный масляными красками. Необычайно красивое лицо с большими зелеными глазами и золотистыми кудрями, ниспадающими до плеч, так удачно обрамлявших правильный овал лица.

– Смотри сюда! – указывая пальцем на еле различимый крест на плане церкви, сказал Федось Кузьмович, – Вот это место. Крест указывает на фундамент, он выложен на стене при входе в церковь из другого сорта кирпича еле различимого по цвету от основной кладки. А стрелка, нарисованная синей краской, указывает вниз.

– Да, вижу.

– Ты возьми этот план. А, алмаз пускай станет твоим, когда я умру. А пока не говори никому о его существовании.

– Хорошо, это будет нашей с вами тайной! – взволнованно ответил.

Прошло время. Я, Колесников Валентин Альбертович, окончив школу уехал на учебу в другой город. А матери оставил старинный портрет женщины, вставленный в рамку и прикреплен на стену в моей комнате, где все это время жил. Перед отъездом, зашел проститься со своим старым другом Федосем Кузьмовичем. Старик был уже совсем слаб, лежал в кровати у себя в доме, состоящем из одной единственной комнаты, она же и кухня, и спальня с печкой. Возле печки постоянно копошилась крохотная старушонка, жена Федося Кузьмовича, Елизавета Петровна. Под потолком комнаты по всему ее периметру в два ряда висели красивые иконы, изображавшие разных святых и эпизоды с их святой жизни.

– Здравствуйте. – Поздоровался, – Как Ваше здоровье? Как здоровье Федося Кузьмовича? – спросил, сказал обращаясь к Елизавете Петровне.

– Здравствуй, милый, – ответила старушонка, – проходи, присаживайся вот! – засуетилась она, подавая табурет гостю.

– Спасибо, спасибо Елизавета Петровна, я поближе к Федосю Кузьмовичу.

Взяв табурет из рук Елизаветы Петровны, присел около кровати лежащего, тихо поздоровался.

– Здравствуйте, вот решил вас навестить, и попрощаться.

– Елизавета, кто это пришел, что-то не могу никак припомнить? Да дай же мне поскорее очки?

Старушка подала очки. Больной торопливо надел их и уже осмысленным голосом продолжал.

– Да, как летит время? Ты ведь совсем маленький был, сынок. А сейчас вот какой, да- а- а! – пропел он шепотом.

– Уезжаю я Федось Кузьмович. На долго уезжаю учиться в город.

– Да, да! Учиться это хорошо. И, куда поступил?

– В институт. Вот остается теперь одна мама.

– Ну что ж, сынок, счастливо тебе. Вспоминай о нас и пиши, а то без тебя нам одиноко живется. Ты нам, как сын. – При этом глаза старика увлажнились.

Поговорив еще немного о разном, попрощавшись, я ушел поздно вечером, а утром поезд умчал меня в другой город, далеко от дома, от детства, от матери и друга Федося Кузьмовича. Пасечник умер осенью на восьмидесятом году жизни.