© Орлицкий Ю., предисловие, 2026

© Сидур В., наследники, 2026

©«Пробел-2000», 2026

Выбрали свободу

Помню, как я впервые познакомился с Вадимом Сидуром – не с реальным человеком, разумеется (хотя в принципе вполне мог бы, появись я в этих литературно-художнических кругах раньше – у нас потом оказалось достаточно много общих знакомых), а с той феерической выставкой его скульптуры и графики в Перовском районном выставочном зале, куда было физически трудно попасть, столько там было народу!

Была зима, и простояв час в очереди за билетом и втиснувшись наконец в битком набитый зал, мы были буквально потрясены: такого искусства, одновременно великого и простого, да еще в таком количестве, мне тогда казалось, я не видел никогда. И такой публики: тоже потрясенной и единой в этом потрясении.

Конечно, я слышал о том, что есть в Москве такой скульптор, но, честно говоря, думал: еще один настоящий художник, которого советская власть держала и не пущала, дело житейское, и в те годы ежедневных радостных открытий – едва ли не становящееся привычным; но оказалось, что совсем не так: это был действительно великий мастер, в сравнении с которым любая власть казалась маленькой, невидимой рядом с ним и его работами козявкой, он будто бы и не догадывался о ее существовании. И вот ты стоишь и смотришь – не во сне, а наяву – это огромное, во много раз больше тебя, искусство, стоишь и ходишь между великих творений – в зимнем пальто, шарфе и шапке, и можешь ходить и ходить, смотреть и смотреть… Мы тогда не были избалованы лучшими музеями мира и представляли их по труднодоставаемым (кому удавалось) альбомам с дрянной печатью типографии № такой-то, а вот попасть прямо в эпицентр…

Но там были еще и стихи. И самое главное – они были ничем не менее интересны, чем графика и скульптура, самые настоящие современные стихи, написанные органичным, свободным стихом, изучением которого я тогда уже начал заниматься. Меня, кажется, о них тоже предупредили, иначе откуда бы у нас оказался блокнот, в который мы начали их записывать – в этой духоте, давке, которая при этом воспринималась как неотъемлемая, даже необходимая часть того большого, настоящего праздника.

Потом, когда мы познакомились и даже подружились с сыном Сидура Михаилом, он рассказал достаточно прозаическую, но необычную даже для того фантастического времени историю этой выставки, превратившейся потом в один из лучших московских музеев, я понял, что это было вполне закономерно: народ шел и шел «на Сидура», а удивленных этим чудом чиновников никто не одергивал и не вызывал на ковер, не требовал закрыть это безобразие, приносившее даже какой-то доход – по сравнению с районным выставочным залом, куда до этого еле наскребали самодеятельные натюрморты и унылые макраме – а тут вдруг такое! Но за статус музея Михаилу пришлось побороться, и не один год.

Сон продолжался – и я опять неожиданно для себя – оказался уже не вспотевшим от толпы и ошалевшим от счастья посторонним гостем, а увидел себя за одним чайным столом с милым семейством Сидуров-младших, обсуждая с ними планы поэтического салона, который тогда затевала Мишина жена Галя. И они позвали меня поработать с ними и у них в этом салоне, где теперь, по подсмотренному в Париже образцу, к каждому вечеру стали выпускать небольшие малотиражные книжечки (самиздат, разумеется), чтобы автор после чтения стихов мог подарить их слушателям – сейчас их полный комплект можно найти только в Ленинке, куда его предусмотрительно передал тот же Михаил. И отталкивалось все это… конечно, от стихов Вадима Сидура, от самого факта его стихотворчества: поэты приходили в дом поэта и читали ему стихи. Читал Коржавин, читал Левитанский, читала Мориц; читал Сапгир, читал Микушевич, читал Строчков… В серии вышло больше ста книг!

А потом в музей перебрался и наш знаменитый фестиваль свободного стиха, тоже собиравший в те годы десятки человек, и тоже в чем-то отталкивавшийся от свободных стихов Вадима Сидура. Фестиваль прошел в музее несколько раз и полетел дальше – а музей становился все известнее…

Потом умерла Галя, и вечера прекратились, умер Миша, и музей потихоньку перестал быть самостоятельной точкой на культурной карте Москвы.

Потом о вечерах вспомнили, и захотели даже переиздать все самиздатские книжечки раритетной серии «Вечера в музее Сидура» как памятник истории и литературы, прошло даже несколько вечеров в память о давних вечерах. И опять все затихло.

Но осталась вот эта книжечка – сборник стихов Вадима Сидура «Самая счастливая осень». Никак не могу поверить, что больше он ничего не написал! В книге собраны стихи 1983–1986 гг. – а раньше? Не могут такие прекрасные профессиональные стихи возникнуть из ничего, таких чудес не бывает!

А ведь была еще и замечательная проза Сидура, его роман-миф «Памятник современному состоянию», увлекательнейший и изобретательнейший, можно сказать – постмодернистский, можно – написанный в духе магического реализма – и в то же время такой же простой и такой же великий, как скульптура и графика Сидура.

Вокруг него была другая сидуровская проза: прекрасные, профессиональные рассказы, из которых роман вырастал буквально на наших глазах, с которыми был неразрывно связан в единый мир, в единое целое. Появившись сначала в искалеченном виде в известном журнале (не буду называть, чтобы никому не было стыдно), он потом превратился в книгу, и рассказы мы напечатали… вот только вторую часть «Мифа» Михаил никому не показывал, и она, как «Мертвые души», так и осталась никем не прочитанной, загадкой, легендой.

Впрочем, и в «Мифе», в потоке мировых новостей, прилетающих в прекрасный и несмотря на все одинокий мир Художника в какой-то момент документальные новости из советских газет (я проверял) превращаются в фантастические, невозможные мистификации, в рассказы о том, чего не просто не было – быть не могло… А в романе и в стихах – было, ибо создал этот хрупкий мир-миф большой и настоящий Художник.

Когда спустя много лет вышла его переписка по поводу его знаменитых памятников, появившихся в разных городах Германии, как свидетельство покаяния ее народа (и – добавим – как свидетельство высокого, настоящего вкуса, который у нас тогда боялись показать), стало ясно, что художник все-таки не может жить только в своем мире, в своей вольной Алабинской республике. Сколько всяких хитростей и мудростей пришлось Сидуру выдумать, чтобы его памятники попали в разные германские города – вопреки власти, против ее безвкусия и самодурства!

Попав на год в Германию, я волей случая попал в дом тамошнего скульптора, симпатичного человека и очень талантливого художника, обставившего свое жилище по периметру железными чудищами под стать сидуровским. Но о нашем авторе памятников он ничего не знал, и очень обрадовался, когда я привез ему альбом Сидура. Оказывается, велосипед изобретать не только можно, но и нужно: все равно другой получится!

И у самого Сидура ведь так же вышло с его литературой: он изобрел свой собственный свободный стих, вполне при этом вписывающийся в долгую и славную традицию этого типа национальной версификации (от стихов покаянных 17 века до Блока и Бурича) – но ведь он не знал об этом! Он изобрел роман-миф, очень похожий на мифы Маркеса, Борхеса и Кортасара, где история жизни бедного художника, счастливо обитающего в своей подвальной мастерской, была причудливо переплетена с жизнью всего огромного мира, живущего вокруг и в любой момент готового превратиться во что-то ужасное или во что-то не менее прекрасное. И велосипед не только был изобретен, но и бежал по дороге, обгоняя множество других, давно изобретенных…

Жена Сидура Юля, тоже автор нескольких замечательных книг прозы, писала в послесловии к книжечке мужа: «Стихи для него были чем-то побочным, не главным, но достаточно важным, чтобы быть зафиксированными на бумаге». Не верю! И прежде всего не верю в то, что сам Сидур отделял в своей жизни, в своем творчестве важное от побочного: все у него было проявлением единой личности, разными сторонами одного важного дела. И сама же Юля описывает, как в ту свою последнюю осень, после двух инфарктов, Сидур уже не мог работать со своими железными монстрами, с огромными кричащими памятниками и с молчаливым ГРОБ-артом, но продолжал – до последнего дня – рисовать любящих женщин и мужчин, так похожих на него с Юлей, и писать стихи – в том числе и о своей тяжелой послеинфарктной жизни.

Но все это вы прочитаете в этой замечательной книге, я не хочу отнимать у вас радости ее первого чтения. Или перечтения – у тех, кто уже знает такого поэта Вадима Сидура. Настоящего поэта, а не художника, баловавшегося на досуге писанием стихов на случай. Сидур настоящ и велик во всем: и в скульптуре, и в графике, и в поэзии, и в прозе. Он всегда говорит от себя и за себя, как и должно лирику, и это становится ясно сразу, с первого взгляда и с первого прочитанного слова. Другой великий современник Сидура, поэт и прозаик Генрих Сапгир, несколько раз упоминает Художника в своих стихах. Помню, прозаический Михаил сетовал: «Что ему, нечего было больше вспомнить об отце кроме „Сидур Вадим, Сидур Вадим, Давай попьем и поедим“». Я с ним не соглашался, но не мог объяснить, почему. Теперь, кажется, могу: для Сапгира, отчаянного жизнелюба (недаром его не раз называли «человеком эпохи Возрождения») простые радости жизни были превыше всего. И для Сидура, думаю, тоже.

… У меня в руках та самая, выпущенная в 1990 году в только созданном музее Сидура единственная скромненькая книжечка его стихов. Тридцать лет она со мной, а я с нею. И мне почему-то жаль, что выходит новая книга, настоящая: для меня она не станет такой домашней, такой по-самиздатски интимной и теплой. Такой моей – и в то же время принадлежавшей все эти годы друзьям, ученикам, поклонникам великого Сидура.

Но она очень нужна – и не только нам, сжившимся и сроднившимся с Сидуром, но и всем людям мира. Я в этом абсолютно уверен. Читайте эту книгу!

С первой же страницы:

 
Скрылись из Москвы
Канули в воду
Спрятались в Алабине
Выбрали свободу!
 

Юрий Орлицкий

Москва, 2025 г.

Самая счастливая осень

«Скрылись из Москвы…»

 
Скрылись из Москвы
Канули в воду
Спрятались в Алабине
Выбрали свободу
 

«Алабино – мама…»

 
Алабино – мама
Алабино – папа
Алабино – дом неказистый
Алабино – дуб многолистый
Алабино – диких трав чаща
Алабино – дворика нашего чаша
Алабино – счастье земное воочью
Алабино – крик алкоголика ночью
Алабино – наша любимая кошка
Алабино – Юля
Солнце в окошке
 

«Мы невежественны и ленивы…»

 
Мы невежественны и ленивы
Жнем но не сеем
Растений названий не знаем
Только восклицать умеем
О Боже как тут красиво
 

«Завтрак обед и ужин…»

 
Завтрак обед и ужин
Чаепитие на полянке
В окружении старых елей
Застывших в зеленых ливреях
На плечи наших лакеев
Садятся райские птицы
Дятлы сороки синицы
Их музыка не пугает
К Баху они привыкли
И нас они не боятся
Угощаются с наших тарелок
 

«Влюбленности воспоминание…»

 
Влюбленности воспоминание
Лета солнечного картинка
Ромашка Зарема
Маленькая осетинка
Глаза голубые
На носу веснушки
На пальчиках заусенцы
Сбитые коленки
Дачница Зарема
В трусиках и майке
Закричала – «Дядя Дима!»
Пробежала мимо
 

«Слабеет тело…»

 
Слабеет тело
Меркнет разум
Голова понять не может
Неугасимости вожделения
Что с детства
Меня томило
 

«Алабинское лето…»

 
Алабинское лето
Зеленью искушенье
Зелен лес
Зелены сада деревья
Зелены нежные травы
Зелена злая крапива
Сквозь зелень
Зеленых листьев
Яблок зеленых
Зелень
 

«Что такое…»

 
Что такое
Зеленью искушенье
Я этого не понимаю
Сказала Юля
 
 
Многим нас жизнь искушает
Женщинами
Вином
Деньгами
Меня на старости лет
Зелени цвет ласкает
Голову опьяняет
Покоем платит
 
 
Теперь понимаю
Сказала Юля
 

«Алабино…»

 
Алабино
Лес погибающий в муках
Островок обреченный
Между шоссе и железной дорогой
Где стальные твари
Рвут живое тело деревьев
Терзают землю
Жизнь убивают
 

«Принял меры…»

 
Принял меры
Все выпил лекарства
Необходимые мне теперь
При любом напряжении
Физическом
Духовном
Любовном
Лестницу поставил
Полез на крышу
Покрасил ендову
 
 
Это что за зверь
Не знаю такого слова
Сказал мне сын Миша
 
 
Самое главное место
Соединение двух крыш одного дома
Прохудится ендова
Тогда беда
Объяснил отец
 
 
Плюнул бы ты на нее папа
Лучше бы полежал
Фантастику почитал
Посоветовал отцу сын огромный
Глядя на меня
Со своей высокой толстоты аспиранта
Сквозь красивые очки
 

««Женского начала» начало…»

 
«Женского начала» начало
Поленница дров в сарае
Печь не топлю дровами
В каждом полене вижу
Будущую скульптуру
 

«На прогулке…»

 
На прогулке
Встретил пожилую собаку
Она играла
Щепку
Подбрасывала и ловила
Вела себя неподобающе
Это было неприглядное зрелище
 

Конец ознакомительного фрагмента.