Дочь уже давно просила, чтобы я написал что-нибудь про нее. Я отказывался. Она чередовала уговоры с угрозами и шантажом. Я говорил, что я художник свободный, по заказу не пишу, а последнее время не пишу вообще. Она не отставала. Надувала губу. Как сейчас не принято – нижнюю. В конце концов родительское сердце дрогнуло. И тогда я подумал, что если даже такие гении как Веласкес и всякие Вермееры с Рембрандтами не гнушались писать на заказ, то и мне, вроде как, не должно быть зазорно. У этих творцов, правда, мотивация была существенно иной, но и я, с другой стороны, не Веласкес и, уж тем более, не Рембрандт. А увековечить себя, изобразив где-то там в углу полотна или в отражении зеркала, как бы ненароком, тоже, вроде, чего-то да стоит. Во всяком случае, так думали перечисленные художники.

Быть отцом двадцатилетней дочери, живущей самостоятельно за много тысяч километров, – это уже почти постриг. Не в смысле обета безбрачия или характерной прически, хотя подобием тонзуры я как раз обзавелся. Я говорю о Смирении с большой буквы «С». Теперь это одно из моих главных отличительных качеств, наравне с перееданием. А что остается?! Они там взрослые и свободные от родительского гнёта выстраивают