Глава 1. Тяжесть первого пробуждения

Вибрация разбитого Samsung начинается в семь утра, и Иван не открывает глаза. Комната остаётся чёрной, густой, словно сгущённой из многолетнего небрежения воздухом. Только в углу у окна, где тяжёлая штора провисла неровно, проступает тонкая полоска светлого октябрьского утра – жидкое, безжизненное освещение, которое не согревает, а только подчёркивает холод металлических рам и потеющих стен.

Сергей спит на соседней кровати, его ритмичный храп прерывается влажными, булькающими звуками, как будто он во сне пытается вдохнуть через перевёрнутый стакан воды. Иван знает этот звук как собственное дыхание – это рифм его ночей, якорь, привязывающий его к реальности общежития. Запах комнаты обволакивает его медленно, слой за слоем: сначала кислая брага, исходящая из-под Сергеева матраца, потом затхлая сладость человеческого пота, въевшегося в углы и щели, потом – и это Иван замечает только теперь, в полусознательном состоянии – что-то другое, более сложное, похожее на запах ржавого железа и гнилого дерева. Это запах разложения надежд, думает он без иронии. Запах того, что оставлено умирать в закрытых помещениях.

Телефон продолжает вибрировать. Иван считает, как учил его отец много лет назад, когда отец ещё говорил подобные вещи: пятнадцать минут на холодный душ в подвале – вода здесь никогда не нагревается выше нескольких градусов, как будто источник находится в ледниках, которые никогда не тают. Десять минут на одевание – стянуть со стула скомканные джинсы, найти футболку, которая пахнет меньше всего, проверить, нет ли в карманах забытых денег или сигарет. Пять минут на хлеб, если он есть, банка кофе, размягченная на радиаторе, или просто молоко из холодильника, если молоко там существует в принципе. Семь минут на ходьбу до остановки маршрутки. Итого: сорок две минуты. Маршрутка №42 отправляется в 8:15. До университета – пятнадцать минут езды по дорогам, которые выглядят так, будто их забросили в 1994 году и больше не вспоминали. Лекция по объектно-ориентированному программированию начинается в 8:45, профессор Мельников ненавидит опаздывающих и ставит двойки в журнал посещаемости за каждые пять минут опоздания. Математика неумолима: Иван может позволить себе ошибиться не более чем на восемь минут.

Но его тело отказывается слушаться. Когда он наконец заставляет себя встать – буквально приказывает своим мышцам выполнить команду, как программист выполняет отладку кода, шаг за шагом, без эмоций – голова начинает пульсировать отравленным ритмом. Вчерашняя водка осела в его кровь, три рюмки, выпитые в комнате Дмитрия вокруг полуночи, вращаются теперь в его черепе, создавая туман, который отказывается рассеиваться. Это не опьянение – опьянение было благодатным помутнением сознания, когда смысл казался необязательным, а слова других людей звучали издалека, как иностранный язык. Это похмелье, чистое и плотное, как влажная вата, спрессованная в голову.

Иван спускается по лестнице, которая скрипит под его ногами знакомыми, почти музыкальными звуками – третья ступенька, потом пятая, потом все сразу на втором пролёте, когда он прерывистыми шагами несётся вниз. В коридоре третьего этажа его ждёт обычный утренний беспорядок: рядом с дверью комнаты 314 лежит потёртый коричневый ботинок с обломанным каблуком, никто не знает, чей он и с какого времени здесь находится – он может быть здесь неделю или месяц. Рядом с ботинком валяется пустая банка пива, в которой заплеснулось несколько миллилитров коричневой жидкости, источающей кислый, удручающий запах прокисшего хмеля. Иван перепрыгивает через эти предметы механически, не глядя, – его ноги запомнили расстояния, как запомнили бы расстояния ноги сомнамбулы.

В подвальном помещении, которое общежитие лицемерно называет «санузлом», Иван включает душ. Вода, как всегда, холодная – не просто холодная, а явно враждебная, как будто источник энергии того, кто наслаждается его страданием. Он встаёт под неё, позволяя этой жидкой ледяной игле пробивать его кожу, и думает – без печали, без гнева, просто как факт, который нужно констатировать – что это, возможно, правильно. Холодная вода уничтожает возможность самообмана. Она делает его предельно живым и предельно несчастным одновременно.

Когда он дошёл до лестницы с кривым зеркалом, повешенным над умывальником, Иван останавливается. Зеркало покрыто пятнами от брызг, от чужого пота, от повреждений, которые время нанесло его отражающей поверхности. Сквозь эту грязь смотрит на него чужое лицо. Иван знает, что это его лицо, потому что слышит его голос в своей голове, видит его руки в своих руках, но узнавания не происходит. Это лицо принадлежит человеку, которого он видел на улице – измождённому, с кожей цвета грязного снега, с глазами, которые выглядели так, будто смотрят из-под завалов чего-то очень тяжёлого. На подбородке щетина, которая уже переросла в лёгкую бороду, потому что бритьё требует намерения, поступка, и Иван давно забыл, как осуществлять поступки с целью улучшения своего состояния. Волосы торчат в разные стороны, как провода поломанной машины, и в них застряли какие-то волокна – возможно, от подушки, возможно, от того беспорядка, в который превратилась его жизнь.

Он поворачивается от зеркала так быстро, что почти теряет равновесие. Зеркало может лгать, а может говорить правду – Иван не уверен, какой вариант хуже.

Лекция профессора Мельникова начинается в восьмидесяти минутах от момента, когда Иван наконец садится в маршрутку №42 на остановке около магазина «Гастроном», где кассирша, тётя Люда, знает его в лицо и всегда слегка наклоняет голову, как в сочувствии. Маршрутка набита студентами, рабочими, пенсионерками с полиэтиленовыми пакетами, наполненными нераскрытыми тайнами. Иван прижимается спиной к окну, холодному и мокрому от конденсата, и смотрит на город, проплывающий мимо.

Город провинциален тем способом, который невозможно переоценить. Девятиэтажные серые здания выстроены в унылые ряды, как гроссбухалтерские таблицы, переведённые в архитектуру. Между ними пустуют участки земли, покрытые сорняками и мусором. На одном из углов – облупившийся памятник какому-то революционному деятелю, лицо которого истёрто ветром и временем до неузнаваемости. Площадь перед администрацией выглядит как огромная, мёртвая парковка. Даже в солнечный день – а сегодня день грязный, как размытая чернила – город выглядит так, будто его забросили, но его ещё не развалили окончательно, и он существует в этом промежуточном состоянии, ни живым, ни мёртвым.

Университет приветствует его привычной холодностью коридоров, где эхо шагов звучит как приговор. Студенты выглядят так же безжизненно, как Иван себя ощущает. Они передвигаются по зданию, как привидения, которые не забыли, что когда-то были живы, но уже не помнят, почему это было хорошо.

Лекция зала восьмизначных номеров аудиторий и длинных столов, расположенных ступенями. Профессор Мельников стоит перед доской, в костюме, который, вероятно, был моден десять лет назад, когда мир был более оптимистичен. Его пальцы жёлтые от никотина, и они ритмично пост укивают в воздух, когда он говорит об наследовании классов, о полиморфизме, о инкапсуляции. Эти слова плывут над аудиторией, как облака над пустыней – неживые, неумолимые, и никому из присутствующих на них не плевать.

Иван открывает ноутбук. Ноутбук старый, дешёвый, купленный три года назад за деньги, которые его мать взяла взаймы, не рассказав отцу. Это действие – открыть ноутбук и создать видимость того, что он принимает участие в образовательном процессе – стало автоматическим. Он кликает на браузер, в котором сразу же открываются вкладки, которые он не закрыл прошлой ночью: техный форум, где люди спорят о том, какой JavaScript-фреймворк лучше, YouTube, где он может посмотреть видео на 1,5х скорости, создавая иллюзию того, что учится, и Reddit, где он читает посты о том, как люди изменили свою жизнь за сорок пять дней или за девяносто дней, словно это просто математическая задача, которую можно решить, если подобрать правильный коэффициент.

Рядом с ним сидит Катя. Её имя – Екатерина, но все её называют Катя. Она из его группы, они учились вместе уже три года, сидели в одних аудиториях, списывали друг у друга на контрольных. Она обычного роста, обычной комплекции, с тёмными волосами, которые она собирает в хвост в дни, когда спешит, и с выражением лица, которое очень редко принимает форму радости, но очень часто принимает форму сосредоточения. Её пальцы скользят по клавиатуре ноутбука, оставляя после себя символы, которые, вероятно, имеют смысл, потому что её выражение лица говорит о том, что смысл имеет значение. Она конспектирует лекцию Мельникова, преобразуя его слова в структурированные диаграммы, аннотированные примерами, которые она припоминает из своего собственного опыта программирования.

Иван смотрит на её работу и ощущает что-то, похожее на зависть, но более глубокое. Это зависть к её способности заботиться. Не к её интеллекту – они примерно равны в способности понимать алгоритмы и структуры данных. Но её способность придавать значение тому, что она делает, её убеждение в том, что эти знания о наследовании и полиморфизме имеют ценность, что её тщательное конспектирование гарантирует что-то, что имеет ценность – эта способность была в Иване когда-то, давно, и он не помнит точно, когда она исчезла. Может быть, когда его отец ушёл из дома? Может быть, когда он понял, что его мать плачет, слушая, как кто-то говорит ей по телефону о задолженностях? Может быть, раньше? Иван не может проследить момент потери способности заботиться о будущем.

Лекция продолжается ещё сорок минут. Профессор Мельников говорит о виртуальных методах, о переопределении поведения, о том, как правильная архитектура кода позволяет программе развиваться и расширяться. Иван слышит слово «развиваться» и почти смеётся. Развиваться. Как будто это возможно. Как будто существует путь, по которому можно идти вверх, если ты уже упал так глубоко.

Когда профессор объявляет перерыв, студенты встают, шумят, движутся между рядами. Иван медленно закрывает ноутбук, обращая внимание на то, как хлопок крышки звучит похоронно. Катя встаёт, потягиваясь, её позвоночник издаёт хруст, который слышен даже в этом шуме. Она поворачивается к Ивану и говорит:

– Ты понял, что он только что говорил про интерфейсы?

Иван смотрит на неё, стараясь вспомнить, какая часть лекции называлась интерфейсами. Его мозг отказывается открывать нужные файлы памяти.

– Примерно, – лжёт он, улыбаясь тем способом, который должен убедить других людей в том, что он в порядке.

Катя морщит лоб, её светлые глаза сужаются в выражении, которое могло быть скепсисом или озабоченностью.

– Это будет на экзамене, – говорит она. – Мельников всегда спрашивает про интерфейсы. Такой у него зуб на них.

– Я подготовлюсь перед экзаменом, – говорит Иван. Это не совсем ложь. Он действительно подготовится. Незадолго до экзамена, в ночь перед ним, сидя в одной из аудиторий, он откроет свой ноутбук и попытается втиснуть в мозг все те самые интерфейсы, которые учёл Мельников, и скорее всего что-то вспомнит, и за счёт остального экзамена проскочит с оценкой, которая окажется между удовлетворительной и хорошей.

Катя кивает, но её выражение лица указывает на то, что она не уверена в его компетентности. Она никогда не была уверена в его компетентности, но она была достаточно вежлива, чтобы не говорить об этом прямо. Вместо этого она говорит:

– Может быть, мы можем позаниматься вместе? Когда-нибудь на выходных? Я могу объяснить тебе на примерах из моего проекта.

Иван понимает, что это была попытка помощи. Это была попытка человека, который заботится об успехе других людей, предложить руку помощи. Но Иван не может встать и взять эту руку, потому что берущая рука требует движения, требует признания того, что помощь нужна, требует будущего, в котором выходной день посвящен изучению интерфейсов вместо традиционных пяти часов сна и пяти часов пьянства.

– Спасибо, – говорит Иван. – Может быть. Я посмотрю свой график.

Это не значит да, и Катя это знает. Она снова кивает и движется по направлению к выходу, её тяжёлый рюкзак, набитый учебниками и ноутбуком, опускает её плечи в характерной позе студентки, которая слишком много носит.

Иван остаётся в пустеющей аудитории, смотря на доску, где остались остатки записей Мельникова – белые символы на чёрной поверхности, которые никогда не превратятся в понимание, если они не будут усвоены, и они не будут усвоены, потому что усвоение требует фокуса, а фокус требует веры в то, что усвоение чего-либо имеет смысл.

Вторая лекция в расписании – курс истории русской литературы, преподаватель которого, Нина Вячеславовна, старая дева за пятьдесят, говорит о Толстом с таким пылом, что Иван иногда думает, что она влюблена в него, хотя Толстой умер сто двадцать лет назад. Но Иван не идёт на эту лекцию. Вместо этого он выходит из здания, и маршрутка, которая ехала мимо, на которую он вскакивает с отчаянием тероз, везёт его обратно в общежитие, потому что вторая лекция пересекается с его графиком сна, и сон кажется более важным, чем Толстой.