Урсула Пэрротт
Бывшая жена

Посвящается Г.

Ursula Parrott

EX-WIFE

© А. Д. Иванов, А. В. Устинова, перевод, 2026

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Азбука^®

I

Мой муж меня бросил четыре года назад. Почему – не вполне понимаю, никогда не понимала, и, подозреваю, он тоже. Теперь, когда катастрофа (а именно так я восприняла его уход) уже несущественна, как в равной степени и ее причины, я все больше склоняюсь к мысли, что довели его до этой идеи ужасные сцены, которые я устраивала при малейшем упоминании о подобной возможности.

Конечно, за шесть наших последних безумных месяцев, предшествовавших его уходу, он находил много причин бросить меня. Кое-какие из них я запоминала. Он то говорил, что я сильно подурнела, то заявлял, что во мне, наоборот, нет ничего привлекательного, кроме внешности. То говорил, что я совершенно не разделяю его интересы, то возмущался моим навязчивым вмешательством в его дела. То упрекал в вялости, то говорил, что я чересчур темпераментна. То осуждал меня за отсутствие моральных устоев, то обнаруживал во мне ханжу. Заявлял, что мечтает жениться на той, которую по-настоящему любит, и был готов заключить любое пари, что, избавившись от меня, больше вообще никогда не женится.

За последующие четыре года я выслушала много разных печальных причин, предваривших распады других брачных союзов, и они, эти причины, оказались ничуть не более разумны, чем доводы моего мужа.

Он устал от меня. Искал, чем усталость свою объяснить. Нашел множество объяснений. И они показались ему вполне убедительными. Устань я от него, полагаю, вела бы себя точно так же.

Но я от него не устала. И потому вела борьбу столь же глупую, сколь и беспощадную, не сомневаясь, что, если буду сражаться, меня ждет победа. Никогда не была так в себе уверена, как в те мои двадцать четыре года. И на пути к борьбе за желаемое у меня не возникало ни малейших сомнений в этичности такого собственнического подхода, ни мысли, что любовь не терпит принуждения.

Вначале, как мне теперь кажется, я прикрывалась высокими мотивами: «Мы должны оставаться вместе во имя наших семей» – и тому подобное. Позже, когда настал черед паники, экспериментировала со спорами, яростью, тоской, истериками и угрозой самоубийства, отказываясь признавать поражение, даже когда от его ухода меня отделяли лишь пять минут. Мне по-прежнему не верилось, что он способен уйти, несмотря на все.

Пока он упаковывал последние свои вещи, я следила за ним, уже начиная верить в его уход, но надеясь в последнее мгновение придумать какое-нибудь чудодейственное средство. Что-нибудь неожиданное, что поможет это предотвратить. Вскрыть себе вены? Он тогда будет вынужден кинуться за врачом, а потом остаться со мной, пока я буду выздоравливать. Но мне немедленно стало ясно: в мире, который вдруг превратился для меня в совершенно невероятное место, он мог просто уйти и оставить меня умирать от потери крови.

Я надеялась, что выгляжу подавленной и при этом очень хороша собой. Затем меня осенило, что кресло, в котором сижу, нам подарила на свадьбу его тетя Джанет, и я задумалась, как поступают с подарками родственников мужа, когда он уходит. В Нью-Йорке их обычно продают друзьям-молодоженам. Подле меня стояла модернистская лампа. Одна из первых ламп в таком стиле. Я спохватилась, что Уонамейкеру за нее не заплатили.

Судя по звукам, крышки чемоданов закрыты. Он вошел – красивый, упрямый, несчастный. На меня накатило воспоминание о нашей первой встрече на домашней вечеринке в Нью-Хейвене четыре… да нет, пять весен назад. Он сразу показался мне таким красивым.

– Я собираюсь взять такси, чтобы перевезти вещи, – сказал он.

– Питер, не уходи, – сказала я.

– Какой смысл это говорить, – сказал он.

Мы смотрели друг на друга. Впервые за эти шесть месяцев, в течение которых мне всякий раз удавалось найти причины, существенные или нет, почему ему не следует уходить, они у меня иссякли.

Меня захлестнула боль. Три года мы любили друг друга. И половину четвертого ненавидели. Путь, пройденный от уверенного и веселого начала, казался ужасно длинным.

Похоже, он приготовил для меня несколько заключительных слов, которые намеревался произнести, даже если сама я для него больше слов не найду. Он два-три раза пытался начать, но обрывал себя.

– Когда ты дашь мне развод, Патрисия?

Я сказала:

– Разве что в аду.

Он пожал плечами. Нет, не сердито. Просто устало.

– Как хочешь, Петти.

(Он уже много месяцев не называл меня Петти. Лишь Пет, небрежно, и Патрисией, когда сердился.)

Затем он сказал: «Не оплакивай меня долго, старушка» – и, подойдя, потрепал по волосам, а затем вышел.

Тут меня осенило. «Если он не получит свои чемоданы, то не сможет уйти», – подумала я и заперла дверь квартиры. Вернувшись вместе с шофером такси, он постучал. Я затаилась внутри.

– Не откроешь – тогда дверь выломаю, – крикнул он.

Поняв, что он так и сделает, я открыла. Он бросил на стол свои ключи:

– Они больше мне не понадобятся.

Я снова вернулась в кресло. Чемоданы, сумки, таксист и мой муж шумно ушли прочь. Я подумала: «Ну вот все и кончилось. Но почему же я не плачу и ничего не делаю?»

II

В ленивом воскресном промежутке времени между поздним завтраком и моментом, когда настанет пора одеваться для коктейльной вечеринки, Люсия, с которой я теперь делила квартиру, пыталась дать определение понятию «бывшая жена».

– Оно относится далеко не к каждой женщине, побывавшей замужем. Есть ведь такие, для которых гораздо важнее работа, или любовь к путешествиям, или походы на симфонические концерты. Были они там чьей-то женой или нет, для них не особо существенно.

Она задумчиво на меня посмотрела:

– Вот ты, Пет, – бывшая жена. Ведь именно это определяет сейчас в твоей жизни все остальное. То, что ты была замужем за мужчиной, который тебя бросил.

– Тогда эта формулировка относится и к тебе. В твоей жизни тоже многое объяснимо тем, что ты была замужем за Арчем, – сказала я.

– Да. Но я потихоньку выздоравливаю. Ты уже не бывшая жена, если снова в кого-то влюбилась или хотя бы просто перестала думать о бывшем муже.

– И сколько должно пройти лет, чтобы добраться до этой стадии? – спросила я.

Прошлым вечером я ужинала с Питом и знала, что еще минимум неделю буду несчастной.

– Ну-ну, деточка, – сказала Люсия. – Завтра ты уже почувствуешь себя лучше. А еще бывшая жена, – вернулась она к теме нашего разговора, – это женщина, которая шею готова себе свернуть, то и дело оглядываясь через плечо на бывшее замужество.

Тут и мне захотелось внести свой вклад:

– Бывшая жена – эта женщина, которая вовсю расписывает на вечеринках прелести независимой жизни, пока не выпьет лишнего, а затем пускается в рассуждения о добродетелях или пороках бывшего мужа.

– Бывшая жена, – добавила Люсия, – это просто лишняя женщина вроде тех, о судьбе которых так тревожились социологи во время последней войны.

– С той только разницей, что судьба бывшей жены никого не тревожит, кроме ее родных или бывшего мужа, если она из тех, кто получает алименты.

– Ну, на недостаток внимания нам жаловаться не приходиться. Мы очень даже востребованы. Подожди, пока нам не стукнет сорок. Если, конечно, до этого возраста мы не умрем оттого, что вечно не высыпаемся.

– Мне скорее грозит смерть от плохого абсента, – предположила я, покоряясь судьбе.

– Мне очень хочется, чтобы ты прекратила пить эту дрянь. Она дурно влияет на твою внешность.

Голос Люсии оставался томным. Мы ведь просто беседовали, коротая время, пока подойдет пора накрасить лица и надеть бархатные платья. Жизнь наша делалась вполне недурной, как только темп ее возрастал, что большей частью и происходило.

Я попыталась нащупать еще одно определение:

– Бывшие жены… красивые и молодые бывшие жены вроде нас служат подтверждением того факта, что свобода женщин – это величайший Божий дар для мужчин.

Мы рассмеялись. Зимнее солнце согревало нам плечи. Было приятно сидеть здесь. Если бы мы еще прошлым вечером так жутко не ссорились с Питером…

– Брось думать о нем, – сказала Люсия. – Всегда могу догадаться, что ты о нем думаешь, по твоему рту. Ты так ужасно кривить его начинаешь.

Она снова заговорила о бывших женах. На меня накатила горечь. Какое-то время спустя я сказала:

– Бывшая жена – это молодая женщина, для которой срок вечной любви, обещанной мужем на свадьбе, продолжался от трех до восьми лет.

Люсия закончила:

– Взращенные под потрепанными знаменами вечной любви и непорочности, мы вынуждены приспосабливаться к эпохе одноразовых связей.

Сказав это, она спохватилась и вспомнила, что хотела приободрить меня:

– Ну и что, собственно, страшного, дорогая? Мы пользуемся диким успехом. Знаем бесчисленное количество мужчин. Часто выходим в свет.

– И они все хотят с нами спать, – констатировала я. – Едва начав с нами ужинать, принимаются изъявлять готовность остаться в нашей компании до завтрака.

– Вот уж велика важность, Пет. Да ты и сама прекрасно все понимаешь. Просто сейчас не в том настроении. Что сегодня надеть собираешься?

Ответив ей, я пошла одеваться, а когда снова спустилась, она уже приготовила нам по мартини. Мне стало гораздо легче, когда я выпила свой. Вскоре пришел Макс. Мы и его угостили мартини. Подняв бокал, он сказал:

– За преступления и прочие удовольствия.

Он всегда произносил этот тост, после чего спрашивал, как наше здоровье и работа. Вопрос о работе, он, похоже, считал важным.

Мы, однако, не придавали ему большого значения. Обе мы занимались рекламой. Люсия – в агентстве. Я писала тексты о моде для универмага. Каждая из нас в среднем зарабатывала по сто долларов в неделю плюс выручка за разную внештатную писанину. Жили мы в так называемой мансарде на Парк-авеню. Месячная аренда ее стоила сто семьдесят пять долларов. Остальное мы тратили на одежду и прочие нужды, но ничего не откладывали.

Люсия говорила, что откладывала, когда была замужем. Я делала то же самое. Однажды целый год по пять долларов в неделю на ковер, такой, «чтобы не выбрасывать, когда у нас появится собственный дом». После ухода Питера я продала ковер за сорок долларов и купила на эти деньги пару туфель и шляпу.

Во время замужества я не только деньги откладывала, но и планы строила на ближайшие пятьдесят лет и все такое. А теперь не загадывала дальше чем на месяц. Это стало казаться напрасной тратой времени.

* * *

Поговорив с Максом о работе, мы взяли его с собой на коктейльную вечеринку. Ему нравилось наблюдать за молодежью. Так он говорил.

Евреев среди наших знакомых было немного, и Макс представлялся нам самым симпатичным. Пожилой, он выглядел, как старики на полотнах Рембрандта. Смог нажить около миллиона долларов на утилизации вторсырья, и его тут же взяли в оборот филантропы, которые клянчили у него деньги. Жена у Макса была огромная. Он обожал ее и однажды похвастался с большой гордостью, что она учится писать. Мы тут же подумали – книгу, однако ошиблись. Макс имел в виду просто-напросто буквы.

Макс был не из нашего круга. Впрочем, общество наше составлял скорее не круг, а несколько несмыкающихся фрагментов от разных кругов. Имена в моем ежедневнике первого года жизни после Питера ясно показывают, с какого рода людьми мы общались. (Кое-кого из тех, кто там обозначен инициалами, вспомнить уже не могу.)

«Ужин. Ричард»… Он был редактором воскресных выпусков одной из газет. Потом отправился в Голливуд по контракту с трехмесячным испытательным сроком. Слышала, что теперь в Сан-Франциско пишет о спорте.

«Г. Р. Г. – 8 часов»… Автор одной успешной пьесы и двух провалившихся. Я пошла с ним на премьеру одной из тех, которые провалились. Не слишком удачный вечер.