БЕШЕНЫЙ

Ульяна Соболева

Глава 1

Есть секунда перед катастрофой, когда мир ещё цел. Когда ты стоишь на краю пропасти, но ещё не падаешь. Когда сердце уже знает, что сейчас всё рухнет, но мозг отказывается верить.

Это была моя секунда.

Пятница, шесть вечера, октябрьский дождь за окном такси. Я возвращалась домой после сдачи экзамена по хирургии – пятёрка, как обычно. В наушниках играл какой-то попсовый трек, в телефоне ждало сообщение от Лизки: «Сегодня бар? Отметим твою пятёрку!»

Я улыбалась. Строила планы. Думала о выходных.

Не знала, что рай заканчивается именно так – без предупреждения, между одним вдохом и другим.

Ворота особняка открыты настежь. Странно. Папа всегда следил за безопасностью – кодовый замок, камеры, охрана. Сердце дёрнулось. Что-то не так. Но я гоню мысли прочь. Наверное, забыл закрыть. Или охранник вышел покурить.

Оплачиваю таксисту, выхожу под дождь. Капли бьют по лицу, холодные, почти ледяные. Октябрь в Москве – это когда лето уже умерло, но зима ещё не пришла. Межсезонье. Ничья земля между теплом и холодом.

Как между жизнью и смертью.

Поднимаюсь по ступенькам крыльца. Дверь приоткрыта. Сердце колотится уже сильнее, тревога ползёт по позвоночнику вверх, растекается по затылку.

– Папа? – кричу в тишину дома. – Ты дома?

Никто не отвечает.

Тишина – такая плотная, что давит на барабанные перепонки. В доме всегда были звуки: музыка из папиного кабинета, шаги прислуги, лай собаки соседей за забором. А сейчас – ничего. Мёртвая тишина.

Захожу внутрь. Холл пуст. Мраморный пол идеально чист, люстра горит – всё как обычно. Но воздух какой-то неправильный. Тяжёлый. Как перед грозой.

– Папа! – громче. – Где ты?!

Сбрасываю мокрую куртку на пол, иду вглубь дома. Гостиная пуста. Кухня пуста. Руки дрожат – не понимаю почему. Инстинкт. Древний, животный инстинкт кричит: «БЕГИ! УЙДИ ОТСЮДА!»

Но я не убегаю. Поднимаюсь по лестнице на второй этаж. Каждая ступенька скрипит – никогда раньше не замечала. В ушах звенит. Дыхание сбивается.

Кабинет папы в конце коридора. Дверь закрыта.

Подхожу. Рука на ручке. Холодная. Всё во мне кричит: «Не открывай! Не надо! Уйди!»

Но я открываю. И мир разлетается на осколки. Я вижу только ноги… Опрокинутый стул под ногами. Поднимаю голову…

Первая мысль – идиотская: «Это не он. Ошибка. Это не мой папа».

Вторая: «Это сон. Кошмар. Сейчас проснусь».

Третья мысль не приходит. Вообще. В голове – вакуум.

Падаю на колени. Не помню как. Просто вдруг оказываюсь на полу, руки скребут по паркету, из горла вырывается звук – не крик, не плач, что-то среднее. Животное. Первобытное. Боль. Чистая, выжигающая, непереносимая боль.

– Папа… – шепчу. – Папа, пожалуйста…

Он не отвечает. Мёртвые не отвечают.

Сколько я сижу на полу – не знаю. Минута? Час? Время размазалось, потеряло смысл. Есть только папа, мёртвый папа, и я, живая, но уже не та, что была пять минут назад.

Потому что за пять минут человек может потерять всё.

Наконец встаю. Ноги не держат. Шатаюсь к столу. Там лежит конверт. Мне имя на нём – дрожащим почерком, еле различимым.

«Настенька».

Последний раз он назвал меня так.

Открываю дрожащими руками. Внутри – письмо. Два листа, исписанные торопливо, кое-где чернила размазаны – слёзы? Мои или его?

Читаю.

«Настенька, моя девочка. Прости меня. Прости за всё.

Я проиграл. Бизнес рухнул. Долги задавили. Я пытался спасти фирму, взял кредит у частных лиц. Очень частных. Очень опасных.

Рустам Гериев. Запомни это имя. Он дал мне сто миллионов рублей под залог. Залогом была ты. Я подписал договор. Думал, что успею вернуть. Не успел.

Теперь он придёт за своим. За тобой.

Прости меня, дочка. Я слабак. Трус. Не смог защитить тебя. Не смог даже умереть достойно.

Беги. Исчезни. Уезжай из Москвы, из России. Он найдёт тебя везде, но хотя бы попытайся.

Прощай, моя принцесса. Я любил тебя больше жизни. И меньше, чем деньги.

Папа».

Письмо выпадает из рук. Медленно планирует на пол.

В ушах звенит. Не звенит – ревёт. Ураган внутри черепа.

Он заложил меня. Как вещь. Как имущество. Подписал договор.

Мой папа. Которого я любила. Который называл меня принцессой. Который покупал мне платья и учил кататься на велосипеде.

Продал.

Не за серебряники. За сто миллионов. Но суть не меняется.

Ярость накрывает волной. Такой силы, что дыхание перехватывает.

– ЗАЧЕМ?! – кричу я мёртвому телу. – ЗАЧЕМ, ПАПА?! КАК ТЫ МОГ?!

Хватаю первое что попадается под руку – хрустальную пепельницу со стола. Швыряю в стену. Та разбивается вдребезги. Хватаю книги – швыряю. Статуэтки – швыряю. Рву бумаги, опрокидываю стул, бью по столу кулаками пока не появляется кровь на костяшках.

– Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! – ору. – НЕНАВИЖУ!

Но это ложь. Не ненавижу. Люблю. До сих пор. И это самое страшное.

Потому что любить мёртвого предателя – это как любить собственную казнь.

Падаю обратно на пол. Обнимаю колени. Раскачиваюсь. Из глаз текут слёзы – горячие, солёные, бесполезные.

Есть поговорка: «Что не убивает, делает сильнее». Вранье. Полнейшее вранье. То, что не убивает, просто оставляет тебя искалеченной. Живой, но уже не целой.

Не знаю сколько прошло времени. Темнеет за окном. Дождь усиливается. Барабанит по стеклу, как пулемётная очередь.

Надо что-то делать. Вызвать полицию. Скорую. Похоронное бюро. Что угодно.

Достаю телефон. Руки всё ещё трясутся. Набираю 112.

Гудки.

Поднимают трубку:

– Экстренные службы, слушаю.

Открываю рот. Не могу выдавить ни звука.

– Алло? – голос оператора. – Вы меня слышите?

– Мой… – хрипло. – Мой отец… он…

Слова застревают в горле. Не могу. Не могу произнести это вслух. Потому что сказать – значит сделать реальным. А я не хочу. Хочу чтобы это был кошмар.

– Что с вашим отцом? – настойчиво оператор.

– Он мёртв, – выдыхаю наконец. – Повесился.

Тишина на том конце. Потом:

– Адрес?

Диктую. Механически. Голос звучит чужим. Отстранённым. Как будто не мой.

– Выезжаем. Не трогайте ничего. Оставайтесь на месте.

Сбрасываю звонок. Телефон выскальзывает из рук. Падает на пол. Экран трескается.

Хорошо. Пусть. Всё равно всё разбито.

Сижу и жду. Полиция. Скорая. Вопросы. Протоколы. Реальность врывается грязной лавиной, и я не могу остановить её.

Внизу хлопает дверь. Шаги. Тяжёлые. Мужские.

Полиция уже? Быстро.

Но что-то не так. Инстинкт снова кричит. Эти шаги – не полицейские. Слишком уверенные. Слишком властные.

Встаю. Шатаюсь. Выхожу из кабинета. Стою наверху лестницы.

Внизу, в холле – трое мужчин. Чёрные костюмы, дорогие, идеально сидящие. Двое – громилы, типичные охранники. Широкие, с лицами из камня.

Третий – в центре. Высокий. Очень высокий. Больше метра девяноста. Широкие плечи, узкие бёдра, атлетичная фигура. Чёрные волосы коротко острижены. Лицо – резкие черты, высокие скулы, квадратная челюсть. Шрам через левую щеку, белый, старый.

Глаза тёмные. Почти чёрные. Холодные. Мёртвые.

Хищник.

Он поднимает голову. Смотрит на меня. Наши взгляды встречаются.

Время останавливается.

Я знаю кто это. Знаю без слов. Без представления.

Рустам Гериев.

Пришёл за своим.

– Анастасия Лебедева? – голос низкий, хриплый, с лёгким кавказским акцентом.

Киваю. Не могу говорить. Горло сдавлено ужасом.

Он поднимается по лестнице. Медленно. Не спешит. Зачем? Я никуда не убегу. Мы оба это знаем.

Останавливается в двух шагах от меня. Близко. Слишком близко. Возвышается надо мной. Я хрупкая, сто шестьдесят пять сантиметров против его почти двух метров. Чувствую себя мышью перед волком.

– Твой папочка задолжал мне сто миллионов рублей, – говорит спокойно. Деловито. Как будто обсуждаем погоду. – Он расплатился жизнью. Но этого недостаточно.

Протягивает руку. Берёт мой подбородок. Пальцы сильные, безжалостные. Поднимает моё лицо, заставляет смотреть в глаза.

– Теперь ты моя.

Три слова. Всего три. А мир переворачивается снова.

– Я не… не понимаю… – лепечу. Голос дрожит. Хочу показаться сильной, но не получается.

Он усмехается. Холодно. Без капли юмора.

– Поймёшь. У тебя будет много времени понять.

Отпускает мой подбородок. Шагает мимо меня, в кабинет. Я стою как вкопанная. Слышу как он осматривает труп папы. Шаги. Шорох бумаг.

Возвращается с письмом в руке. Моим письмом. Читает. Кивает.

– Всё правильно написал. Умный мужик. Жаль что слабак.

– Не смей! – вырывается у меня. – Не смей так говорить о нём!

Рустам смотрит на меня. Долго. Оценивающе. Потом кивает одному из громил.

– Собери её вещи. Самое необходимое.

– Что?! – я отступаю. – Нет! Я никуда не пойду!

– Пойдёшь.

– Я позвоню в полицию!

Он смеётся. Звук жуткий. Металлический. Без радости.

– Звони. К подполковнику Семёнову? Передавай привет. Он у меня на зарплате. Или к прокурору Иванову? Тоже мой человек. – Наклоняется ближе. Его лицо в сантиметрах от моего. Запах дорогого одеколона и чего-то ещё. Опасности. – Добро пожаловать в реальный мир, принцесса.

Шатаюсь назад. Спиной упираюсь в стену. Некуда бежать.

– Я… у меня нет денег чтобы вернуть долг, – шепчу. – Ничего нет. Папа всё потерял.

– Знаю. – Рустам выпрямляется. – Именно поэтому ты и есть долг. Ты – залог. Твой папочка подписал договор. Всё по закону. – Усмехается. – По моему закону.

Достаёт из кармана сложенные листы. Протягивает мне.

Беру дрожащими руками. Разворачиваю. Читаю.

Договор займа. Сто миллионов рублей. Срок возврата – три месяца. В случае невозможности возврата долга в качестве залога передаётся…

Внизу подпись. Дрожащая. Но узнаваемая.

Папина подпись.

Рву бумагу пополам. Потом ещё. И ещё. Клочки падают на пол как снег.

– У меня десять копий, – равнодушно Рустам. – Можешь рвать хоть весь день.

Опускаюсь на пол. Обхватываю голову руками. Раскачиваюсь.

Это не может быть правдой. НЕ МОЖЕТ.

Но это правда. Самая настоящая, грязная, жестокая правда.

Папа продал меня. Подписал. Поставил печать. Сделал меня вещью.

А теперь пришли забирать товар.

– Вставай, – приказывает Рустам.

Не встаю. Не могу. Ноги ватные.

Он вздыхает. Наклоняется. Подхватывает меня под локоть. Поднимает без усилий. Я лёгкая для него. Пятьдесят два килограмма – ничто против его силы.

– Собирай вещи. Десять минут.

– А если нет?

– Мои люди соберут за тебя. Но им плевать что брать. Могут прихватить лишнего. Или забыть важное.

Смотрю на него. Ищу в этом лице хоть каплю человечности. Хоть проблеск жалости.

Ничего. Пустота. Холодная, мёртвая пустота.

– У меня нет выбора? – шепчу.

– У тебя никогда не было выбора, – отвечает он. – С того момента как твой папаша поставил подпись.

Иду в свою комнату. Механически. Одна нога перед другой.

Достаю сумку. Бросаю внутрь первое что попадается: джинсы, свитера, нижнее бельё. Косметичку. Телефон. Документы.

Смотрю на комнату. Мою комнату. Розовые обои, которые мама выбирала когда мне было десять. Фотографии на стене – я и папа, я и мама (уже мёртвая, восемь лет как), я и подруги.

Вся моя жизнь здесь. Двадцать три года.

И вот так – за десять минут – она заканчивается.

Есть такая штука – жизнь до и после. До катастрофы и после. До трагедии и после. Ты никогда не знаешь в какой момент это «до» закончится. Просто живёшь. А потом – раз – и всё. Ты уже в «после». И назад дороги нет.

Моё «до» закончилось час назад. Когда открыла дверь кабинета.

А сейчас – «после». Новая реальность. Страшная. Непонятная. Но неизбежная.