Отзывы на книги автора «Уильям Катберт Фолкнер»

Мне казалось, что я всегда много читала - с самого детства. Я была первой в классе и по скорости чтения, и по чтению дополнительной литературы на лето, и по разнообразию своего читательского дневника (еще кто-то помнит такие?).
Мне казалось ещё, что у меня богатое чтение, много авторов, я открыта для новых опытов и вообще, считала себя довольно крутой, прямо скажем.

Годам к 23 это ощущение подразвеялось, а с появлением ЛайвЛиба остатки моей читательской самовлюбленности просто разлетелись на куски. И так получается, что подавляющее большинство авторов, которых я теперь читаю, это новые имена в моей жизни. Практически любую рецензию я могу начать со слов - "это моё первое знакомство с тем-то". Причём нельзя сказать, что я раньше не слышала о Фолкнере, но его имя для меня значило примерно столько же, сколько для большинства людей значит имя Стивен Джеррард.

Итак, она звалась татьяной я познакомилась с Фолкнером. Уже с первых страниц было понятно, что он из тех писателей, которых вы любите - ну или не любите (если, конечно, такие люди существуют) - в первую очередь за текст. Сюжет и герои - они на фоне текста как бы вторичны, хотя и важны. Ну сами подумайте, сильно ли захватывает сюжет про помершую старушку-фермершу, которую семейство повезло хоронить в соседний город. Это, строго говоря, вся фабула. Ствол. А вот крона - пышная, запутанная, тёмная - состоит из монологов героев, которые болтают внутри себя про всё подряд: и про мать-покойницу, и про хахаля своего, и про то, как правильно смастерить гроб, и про пироги, и про семейную жизнь, и очень много про бога. Бог у них там у всех разный получился, но к концу книги те, кто про бога думал и говорил больше всего, кажутся самыми неприятными героями.

В книге почти ничего не происходит (а то, что происходит - описывается без всякого надрыва), но она при этом становится ощутимо болезненной с каждой страницей. Из обрывков воспоминаний и мыслей собирается трагедия за трагедией, побольше и поменьше, но жалко почти всех.

Тут я бы попеняла немного Фолкнеру: когда у твоих героев множество монологов, их вроде как надо делать разными, соответственно образу мыслей героя. Но я не вижу какого-то принципиального различия в словарном запасе доктора из города и маленького мальчишки, который, хоть и задаёт детские вопросы, но в голове у себя думает какую-то философию. И вообще, все эти необразованные герои имеют уж чересчур богатый внутренний мир.
Это пеняние у книги ни одной звезды не отнимает, потому что головой я про это подумала, а ощущения находятся в тягучем восторге и им пофиг.

...сидит за ужином, глаза глядят куда-то за еду и за лампу, в глазах полно земли, выкопанной из головы, а ямы заполнены далью, что дальше земли.

Я чувствую место в пыли, где лежала рыба. Теперь она разрезана на куски нерыбы, а на руках и штанах у меня - некровь.

Если это наказание, то неправильное. Других дел, что ли, у Господа нет? Должны быть.

Когда он родился, я поняла, что материнство изобретено кем-то, кому нужно было это слово, потому что тем, у кого есть дети, все равно, есть для этого название или нет.

ㅤМое отношение к Фолкнеру, если честно, характеризуется чересчур странно, но интересно. И, что примечательно, оно менялось с каждой прочитанной его книгой, совершало плавный градиент от непонимания фолкнеровских произведений до сердечной любви его творчества. Все началось с “Осквернителя праха”, которого я взяла на чтение осенью, поддавшись одному знанию о некой, может, иррациональности или ореоле таинственности его произведений. И, стоило мне увидеть одно предложение на восемь страниц, я, долго не раздумывая, отложила этот роман на потом (или на никогда, например), решив для себя, что Фолкнера я сейчас не пойму. После этого я его боялась.

ㅤНо то, что я избегала книг Фолкнера, оказалось лишним: знакомство с ним в принципе не особо легкое. И я поняла, что если не хватает ни сил, ни времени на анализы его произведений, то нужно просто знать, о чем книга. И, конечно, иметь хоть какое-то представление о его биографии. Со “Светом в августе” у меня ничего не получилось, но, прочитав “Звук и ярость” с базой знаний о книге и о самом авторе, я поняла: Фолкнер удивительно талантлив. Он забрасывает читателей в свои миры без карты, говорит: “Разбирайтесь сами”, после чего они должны копаться в человеческих душах, стоически преодолевая четыре разных временных промежутка в одном абзаце, потоки мыслей или абсолютную незаурядность происходящего.

ㅤ"Когда я умирала” — необычайный роман в своем роде. И, как оказалось, он требует от читателя минимума. Как и за все фолкнеровское, я взялась за него спонтанно: захотела — прочитала. Можно сказать, минутный порыв, но тот, что впоследствии принес невероятно много удовольствия.

ㅤСемья Бандренов во многом типична для Юга. Муж, жена, пятеро детей, фермерство, мелочность, бедность. Впрочем, жену уже можно вычеркнуть из этого списка: Адди мертва. А то, что осталось от семьи, должно везти ее в Джефферсон, который находится невероятно далеко от дома. И наказ Адди чрезвычайно важен для ее мужа, Анса, ведь они же семья, окруженная ореолом любви, равенства и понимания, а семейные ценности не подлежат пересмотру. Таким образом, Бандрены отправляются везти труп, который, подверженный всем процессам мертвого тела, пробудет в гробу однозначно не один день.

ㅤТема религии здесь если не централизованная, то, скажем, широко распространенная и подверженная чудовищной критике, которая, в общем, небезосновательна. В двадцатом веке религия для людей постепенно меняется и принимает другую форму все более обширно. И критика Фолкнера не зря так резка и показательна: южное христианство стало неким созданием бессмысленных слов в ущерб реальности и действиям. В романе можно выделить четырех героев, которые так или иначе связаны конкретно с отношением к религии в принципе: Адди, Кора, преподобный Уитфилд и Анс. Все они вместо того, чтобы использовать религию для создания незыблемой морали, злоупотребляют ею и изменяют ее смысл.

ㅤКора — “идеал” христианки, которая придерживается образа жизни, демонстрирующей, скажем, чистую религию. Впрочем, так считает только она, на деле же все обстоит иначе: в ней живет слепая вера, где есть лишь ее Бог, защищающий ее интересы и оправдывающий ее действия. Кора, защитница своих идей и убеждений, не способна следовать их принципам. Она трактует все на свой манер, вырывая определенные мысли из контекста и игнорируя особенно важные моменты ее же религии. Кора учит Адди “правильной” вере, выставляя себя неким экспертом в области христианства, что само по себе абсурдно. Адди также интересная во многом героиня: ее вполне можно назвать антиподом по отношению к религии относительно других героев. Она, пытающаяся противостоять пустым словам, желающая наполнить свою жизнь хоть каким-то смыслом, проигрывает южному христианству. И нет для нее никакого вознаграждения: сначала вода, потом аномальная жара в сарае, впоследствии огонь и лишь далее похороны. Но могло ли быть иначе?

ㅤАнс, конечно, является не таким деятельным христианином, как Кора, но его жизнь строится по определенному принципу: бездействие, оправданное волей Бога. Он, в сущности, самый безынициативный герой романа. И если он и пытается, например, поправить одеяло Адди, то у него ничего не получается. Каждое его решение оправдывается именем Бога, что полностью искажает понятие об истинной вере. Уитфилд же является представителем южного христианства, речь которого не обходится без аллюзий на Библию или без упоминаний о самом Боге. Он, может, исправно выполняет свои обязанности преподобного, молится, например, за Бандренов и отлично проповедует. Однако его действия прямо противоположны тому, что он говорит, тому, чему он должен следовать. Каждый грех должен быть исповедан вслух, и Уитфилд в сорок первом монологе собирается обо всем рассказать Ансу, но, узнав, что Адди мертва, он обходится лишь слушателем в лице Бога: его секрет теперь в гробу под землей Джефферсона.

ㅤВ описании сюжета проскользнула ироничность семейных ценностей в данном романе, и хотелось бы заострить на этом внимание. В сущности, и здесь на передний план выступает конфликт действия и слова, который является основным в произведении: герои прикрываются семейным долгом, когда в приоритете у них стоит лишь цель попасть в Джефферсон. Анс мечтает о зубах, Дюи Дэлл обязана сделать аборт, Вардаману нужен поезд. И, возвращаясь к основному конфликту, особо выделяется противостояние Джула (действия) и Дарла (слова), а особенно относительно отношений с Адди. Она всегда противостояла пустым словам, предпочитая им действия, что и становится видимой причиной любви к Джулу. Кэш (главный семейный мученик), кстати, тоже человек действия, но Джул, в первую очередь, является символом сопротивления, главным падением Адди, которое впоследствии сделало ее жизнь более токсичной и разрушительной. И он ее крест. Крест, который потом пророчески спасает ее от воды и огня, героически противостоит Дарлу, пытающемуся помешать достижению цели всей (почти) семьи. Но героически ли?

ㅤТалант Фолкнера неоспорим: насколько чувственно, гнетуще, истинно готически описать южную семью может лишь мастер своего дела. Я искренне влюблена в эту книгу за множество вопросов, которые ставит перед читателем роман; за общую атмосферу, невероятных героев и чудесный и жуткий одновременно округ Йокнапатофа, полный странностей и темных тайн.

Какая мерзкая книга. Нет, Фолкнер как всегда восхитителен. И книга хорошая, но мерзкая. Мерзкие персонажи, мерзкие поступки, мерзкие мысли.

Мысли. Пусть и мерзкие, но именно ради них и стоит читать эту потрясающую вещь. Шестнадцать повествующих, шестнадцать разносторонних мнений, шестнадцать взглядов на одно событие, шестнадцать миров. Фолкнер - мастер раскрыть истину изнутри. Его герои говорят об одном и том же, но каждый из них видит свою правду. А правда в том, что все эти шестнадцать мнений и есть истина, а сама реальность в его книгах субъективна. В этом вся проблема романа "Когда я умирала": невозможно увидеть просто сюжет, просто рассказанную автором историю, невозможно просто сказать: "Это книга о том, как семья хоронила мать", потому что наложенные друг на друга мысли разных персонажей, их страхи и желания, превращают эту историю с, казалось бы, простым сюжетом в нечто вселенское и касающееся каждого.

Когда-то автор уже показал мне самую жалкую семью в мире, и это были Компсоны. На них он не остановился, и теперь я увидела не просто жалкую, но самую тупую, эгоистичную и "поехавшую" семью, с которой мне доводилось когда-либо знакомиться.

Адди Бандрен умирает. Умирает жена и мать. Это только начало, но уже здесь становится невыносимо жутко: сын пилит доски для гроба прямо перед окном умирающей матери, демонстративно показывая ей каждую из них, словно говоря "Смотри, какой хороший гроб я тебе делаю!" Адди Бандрен уходит, и каждый пытается справиться с предстоящей потерей по-своему, каждый мириться, как ему угодно: у Кэша - это его гроб, Джул отстраняется и ведет себя агрессивно, отец семейства Анс постоянно жалуется и всем не доволен, а самый младший Бандрен - Вардаман - превращает мать (BA DUM TSS!) в рыбу.

Бедная Адди. Все, что ты хотела - это быть похороненной подальше от этого чужого холодного дома, в котором ты провела большую часть своей жизни. Быть подальше от эгоистичного мужа, который терзал тебя всю твою жизнь, и подальше от детей, которые всегда были детьми Анса Бандрена, а не Адди. Но кто знал, что даже после смерти, исполняя твою последнюю волю, они не перестанут терзать тебя и надругиваться над твоим мертвым телом.

Бандрены для меня олицетворение того, как люди пытаются выдавать за любовь и жертвенность то, что является только собственной выгодой. Целью путешествия до Джефферсона являются похороны Адди. Но это только прикрытие. Прокапывая путь через мысли героев все глубже и глубже, читателю становится все более ясно, что, прикрываясь добрыми намерениями и желанием выразить уважение к матери путем выполнения ее последней воли, каждый из Бандренов имеет свою скрытую изощренную цель добраться до Джефферсона. Именно поэтому они не могут похоронить воняющий труп раньше: для Дью Делл поездка в город может стать шансом сделать аборт, Анс ждет не дождется как сделает себе зубы, а любимец Адди - Джул- просто хочет задержать похороны, потому что не хочет отпускать мать. И только Дарл понимает, что единственная дань уважения к матери - закопать ее побыстрее, но это бы означало, что семье придется отказаться от поездки в город и от достижения своих целей. Путь до Джефферсона стал невыносимо долог, и именно он и выявляет все самое худшее в семье Бандренов, которые с каждой новой главой все больше превращают сумасшествие в единственный способ существования.

Дарл - центральный персонаж романа. Будучи единственным нормальным среди сумасшедших, он ощутит, насколько несправедливо сумасшествие пойдет против него. В этом персонаже Фолкнер показывает, насколько нормальность и ясность разума вынуждена извращаться в среде абсурда. Мотивы, которые привели Дарла к тому, кем он стал в конце, были ясны и логичны - трезвая, не безрассудная, мысль вела Дарла: к черту Джефферсон, тело нужно хоронить быстрее, матери нужен покой, негоже восемь дней трупа на телеге возить. Но именно эта трезвая мысль приводит Дарла к безумному деянию.

И в то же время миру Дарла противостоит мир Анса - чокнутому папаше, главарю "цирка" Бандренов. Человек, который чаще всех ссылается на последнее желание усопшей и благие намерения с целью продолжать путешествие до Джефферсона. Безумец, который живет как нормальный.

Финал книги довольно жуток: похоронив Адди и, наконец, подарив ей покой, семейство ищет того, кто бы смог заполнить ее место, они ищут новую жертву, которая будет терпеть терзания Бандренов и для которой жизнь превратиться лишь в подготовку быть мертвой.

"Когда я умирала" для меня - книга истин. Чтение - это всегда трудно. Каждый читает разные книги, даже если читает одну и ту же. Особенно это касается литературы модернизма. Фолкнер очень сложен сам по себе, но для себя мне удалось сделать выводы по этой книге. Не уверена, насколько они оказались верны с привычной точки зрения, но для меня они - истина. И если не с этой целью Фолкнер писал свои произведения, не с целью показать, насколько важно субъективное мнение, то я тогда не знаю, ради чего я все это читала.

Можешь ли ты рассчитывать на справедливое и основательное расследование преступления, в котором тебя обвиняют, если ты являешься шестидесятилетним негром и всю свою жизнь до этого дня прожил на американском Юге ? И хотя на дворе двадцатый век, и еще во второй половине девятнадцатого в стране были приняты поправки к Конституции, гарантирующие равенство граждан вне зависимости от цвета кожи и запрещающие в связи с этим принимать дискриминационные законы в отношении какой-либо категории населения, многое ли это меняет в положении негра, живущего в округе Йокнапатофа в Джеферсоне ?

Есть убийство и есть подозреваемый, тот самый негр Лукас Бичем, только не стоит обманываться, что это будет чистой воды детектив. По сути это фон или средство рассказать о важных вещах, попробовать всколыхнуть застоявшуюся воду общества и вновь посредством мыслей и рассуждений своих героев озвучить то, что волнует самого автора, и в первую очередь, расовая дискриминация, когда людям не так важна справедливость и чтобы виновный получил по заслугам, а согнуть негра и заставить его снова почувствовать, что он не ровня белым, вот что заботит их, вот ради чего они съезжаются к тюрьме, когда самосуд и линчевание в пору принятых поправок все еще живо и не преследуется по закону.

В очередной раз ( если вспомнить прочитанный до этого роман Шум и ярость ) Уильям Фолкнер использует прием "потока сознания." Главным действующим лицом романа является он, шестнадцатилетний подросток, чье имя фигурирует от силы один или два раза, но его помещение в центр истории помогает нам следить за её развитием и быть вместе с ним там, в округе Йокнапатофа. Мы одновременно следим за происходящим его глазами и напрямую участвуем во всем происходящем. Вместе с ним испытываем все чувства, обуреваемые им, от стыда за собственное , когда-то испытанное превосходство над черномазым до понимания людских настроений, обуреваемых жаждой крови.

Многое из того, что должен вынести из всей истории он сам понять ему и нам помогает его дядя, адвокат. В беседах с ним поднимаются вопросы не только расовой дискриминации и единства народа, неравнодушия окружающих друг к другу, но и подвергается осмыслению христианская заповедь "не убий." Вообще, в их беседах сосредотачиваются основные мысли романа, хотя порой уследить за мыслью стоит некоторых усилий, потому что начало и конец её могут растянуться на страницы. Но оно того стОит, ведь все здесь взаимосвязано и каждое слово цепляет за собой следующее, чтобы чья-то мысль или воспоминание помогли нам сориентироваться в происходящем, осмыслить его и принять мысль о том, что только отказ от устаревших устоев поможет обществу двигаться дальше .

Как итог, получилась мощная и запоминающаяся книга, рассказывающая немного непривычно, но очень интересно о самых разных вещах, от глобальных, имеющих значение в масштабах страны, государства, до личных вопросов каждого человека. И порой каким-то штрихом, словом автору удается передать чувства и настроения героев романа и дать почувствовать это читателю.

Язык Фолкнера — узоры инея на зимних окнах. Дотрагиваешься до них рукой и они в миг расцветают, обдавая тебя жарким порывом летнего ветра. Насколько же он любил зной, раз поместил его даже в гроб с Адди Бандрен.

Как разматываются наши жизни в безветрие, в беззвучность, усталые жесты усталым итогом; отголоски былых побуждений бесструнны, бесперсты: на закате мы застываем в неистовых позах, мёртвых кукольных жестах.

Каждое слово, каждый отзвук врезаются в память, оживая в воображении, где каждый герой смотрит на тебя живыми глазами со страниц книги. Такое, пожалуй, не забывается. И вовсе не тому что оно кровавое и ужасное, вязкое и безжалостное. А потому что замечаешь, как те, живя в этом мире, с ранних лет заранее готовятся умирать. И как иные, которые живы, умерли на её же глазах.

Проходит день, а ты ещё помнишь звук пилы, который сопровождал её дух на пути в иной мир. Помнишь, как она лежала там и видела собственный гроб, а может и саму себя в нём.
Запах разлагающегося тела тонким шлейфом идёт за тобой, когда ты сворачиваешь за угол. А все они — равнодушные — разбегаются кто куда в разные стороны. Для мужа смерть жены оборачивается возможностью вставить зубы, для дочери — сделать аборт, сыну — приобрести желанный инструмент. А другой из сыновей, стиснув зубы, то ли по иронии судьбы, то ли за дело, вынужден позволить залить сломанную ногу цементом. И каждый из них при этом видит в самом процессе свершение огромной миссии, которую они выполняют по её наставлению и просьбе.
Как оказывается, в огне не горят не только рукописи, но и гробы. Они же и не тонут, даже когда мулы уже давно под водой. 10-ти дневное умершее тело, словно по дорогам ада, довезено-таки до Джефферсона. Только ценой чего? — спрашиваю я постоянно саму себя.

Может прав был её отец, говоря, что

Смысл жизни — приготовиться к тому, чтобы долго быть мёртвым.

Ведь кому же об этом знать лучше и ближе, как не ей самой?

«Когда я умирала» — роман-одиссея о десяти днях жизни фермеров Бандренов, которые собрались на похороны матери семейства Адди.

Цитата, которая невероятно точно описывает сюжет романа (что удивительно для аннотации). В этой двухсотстраничной Одиссее в прозе есть все: и Калипсо, и циклоп-людоед, и сирены, и Сцилла с Харибдой, конечно, не в буквальном смысле, метафорически приспособленные к атмосфере американского юга начала двадцатого века.

Роман равномерно мрачный с самого начала и до конца, но кульминация - монолог главной героини Адди, которая позже по сюжету умирает - в буквальном смысле вбивает гвоздь в крышку гроба любой надежды на светлое будущее (если таковая осталась еще у читателя к середине книги).

И да, это невероятно круто, когда речь ведется не от лица автора, а мыслями персонажей, их по началу очень много, но позже уже можно научиться определять стиль повествования некоторых (не всех, ибо книга слишком коротка, а персонажей очень много).

Не будь роман таким мрачным, приключения семьи с гробом можно было бы назвать томсоеровскими по своей нелепости.

Резюме.
В Фолкнера влюбляешься с первого слова, и не разочаровываешься уже никогда.

Как бывает сложно найти в себе мужество встать на защиту невиновного, от которого отвернулись все. Ещё сложнее, если этот невиновный черный и ему грозит самосуд и линчевание.
Как же поступить 14-летнему мальчику - пойти против семьи и города или забыть об этом несчастном негре и выбросить всё из головы. И какое решение окажется правильным.
Очень тяжёлые темы отношения к людям другого цвета кожи, национальности и вероисповедания актуальны и сейчас. И какими бы цивилизованными мы себя не называли, в этих вопросах мало что меняется, к сожалению.

Что сказать, Фолкнер – гений. Его "Шум и ярость" мне не удалось полюбить, пусть я и оценила непростой слог автора, но "Осквернитель праха" – это восторг безо всяких "но". Хотя восторг – не самое здесь подходящее слово, скорее немое восхищение перед писательской мощью и попытка осмыслить его мысли и до конца впитать в себя этот тяжеловесный и до предела сгущённый стиль.

Фолкнер безжалостен. Не размениваясь на экспозицию, он сразу швыряет читателя в липкую и душную атмосферу своего романа. Он вскрывает самосознание южан, вытаскивая наружу их страхи, их жестокость, их веру, их терпение и их отчаянное сопротивление. Юг цепко держится за свои порядки, за свои традиции не потому даже, что они так уж ему дороги, а потому что они всё, что у него есть. Они – это он. Они – смысл его существования, основа его самоопределения. И даже те, кто понимают, что нужно меняться, что существующий порядок вещей ненормален, всё равно по-своему его поддерживают.

Вот теперь и мисс Хэбершем повторяет и говорит то же самое, и он подумал, что на самом деле это вовсе не бедность, не скудность словаря, а так оно получается прежде всего потому, что умышленное, насильственное уничтожение, стирание с лица земли человеческой жизни само по себе так просто и окончательно, что разговоры, возникающие вокруг этого, которые замыкают, обособляют и сохраняют это в летописи человеческой, должны быть неизбежно просты, несложны и даже почти однообразно повторяться, а во-вторых, потому, что в более широком, так сказать обобщенном, смысле то, что по-своему повторила мисс Хэбершем, - это сущая правда, даже никакой не факт, и, чтобы выразить это, не требуется никакого многоглаголья, ни оригинальности, потому что правда - это всеобщее, она должна быть всеобщей, чтобы быть правдой, и не так уж ее много надо, чтобы уцелело нечто такое небольшое, как земной шар, и чтобы всякий мог узнать правду; надо только остановиться, помолчать, выждать. - Лукас знал, что на это может пойти мальчик или вот такая старуха, как я, кому не важно, есть ли там доказательства, правдоподобно ли это. Мужчины, такие, как твой дядя и мистер Хэмптон, им ведь уж так давно приходится быть мужчинами, им так давно некогда.

Наконец-то можно вздохнуть. Странными путями провидение свело меня с книгой. Аннотация выглядела вполне безобидно - в стиле "Убить пересмешника". И от Фолкнера я не ждала ничего страшного и никаких подлостей.
Сама история - как детективная, так и околокультурная - вполне себе неплохая, простенькая. Меня встретил американский Юг в тот момент, когда рабство отменили, а что с этим делать - еще не придумали. Мне бросилась в глаза цитата

Он - негр, а твой дядя мужчина.

... Ага. Нечасто теперь такие пассажи встретишь. Его бы линчевали без суда и следствия, если бы ему не поверил мальчишка и не завертел следственную машину. Очень забавным был эпизод, когда команда спасения врывается к шерифу, чтобы рассказать об уликах, а шериф - огромный, заспанный, не до конца одетый - в четыре утра готовит им завтрак. Напомнил эпизод из "Бриллиантовой руки", где Горбункову готовил завтрак милиционер. Непривычные женские персонажи - такие себе дамы Юга сродни Энни Оукли. Которые, даже когда их грабят, говорят: "И этими губами ты потом придешь и поцелуешь свою маму?". И зацепили рассуждения о судьбе Юга, роли Юга, истории Юга. Очень мне понравилось определение

национальный культ утробы

. Мой преподаватель по лингвострановедению называл это american dream, а если вольно интерпретировать на русский язык: "Чтоб у нас все было, и нам за это ничего не было". Забавные рассуждения о роли автомобиля в жизни американца и роли собственности вообще. По итогу убийцу вроде вычислили - но вот поймали ли...
Просто дело не в этом. Да - я не совладала со стилем. Он - такой странный, витиеватый, кучный. Я к такому не привыкла. Меня еще на переводе учили - не зацикливайтесь на слове, прочитайте весь абзац и хотя бы предложение, чтобы вникнуть. И я читаю. И читаю. И читаю. Сто страниц, двести страниц, триста страниц (электронных - сама книга небольшая) - а негр все сидит в тюрьме и ждет линчевания. Некоторые мысли повторяются, как мантры - "Они сбежали" дядя повторил раза 3-4, если не 10. Так много слов, и они кружат, кружат... Да что это я - за это Нобелей дают, Букеров дают - а мне точки подавай. Южная готика - густая, как южная ночь. Как автор сам написал

фантасмагорическое кругообращение

. Как, а! Видимо, нужно читать каким-то другим органом и позволить ввести себя в транс. А я сопротивляюсь.
Вот такой у меня получился опыт. Восхищаюсь и преклоняюсь перед людьми, которые взращивают в себе навык чтения трудных, длинных, необычных книг. Это действительно читательская работа. Я только освоила нелинейное повествование и пока не готова к стилистической феерии. Ну а детективная история и рассуждения о роли Юга - зацепили. Подходить к книге лучше подготовленными морально и читательски.

✎Общее впечатление от книги. Ох, продраться через словесные заграждения тяжеловесных предложений тот еще квест.
✎Свои ощущения. Стоит, положа руку на сердце, признаться, роман дался мне с большим трудом. Я понимаю, что Фолкнер — это классика, Нобелевский лауреат, но это произведение я бы назвала испытанием на прочность. С первых страниц погружаешься в знаменитый поток сознания, где мысли персонажей, диалоги и описания переплетаются в один плотный, почти непроницаемый клубок. Вместо того чтобы следить за сюжетом, я постоянно возвращалась к предыдущим абзацам, пытаясь понять, кто сейчас говорит и о чем вообще речь. Это не чтение для отдыха, а больше подобие интеллектуальной работы без гарантии результата.

... и тут он вдруг понял, что ведь и это было частью того же самого — это яростное желание, чтобы они были безупречны, потому что они для него свои и он для них свой, эта лютая нетерпимость к чему бы то ни было, хоть на единую кроху, на йоту нарушающему абсолютную безупречность, эта лютая, почти инстинктивная потребность вскочить, броситься, защитить их от кого бы то ни было всегда, всюду, а уж бичевать — так самому, без пощады, потому что они свои, кровные, и он ничего другого не хочет, как стоять с ними непреложно, непоколебимо;

Сюжет, если его вычленить, вроде бы даже драматичный — история похорон и конфликта в семье на фоне старого Юга. Но меня так и не зацепило. Герои казались мне не живыми людьми, а какими-то символическими фигурами, говорящими замысловатыми монологами. Я не смогла проникнуться их болью, горем или злостью. Дистанция между мной и текстом осталась огромной. Возможно, в этом и был замысел автора — показать распад и отчуждение, — но как читатель я чувствовала лишь одно: скуку и пустоту.
В итоге у меня осталось двоякое чувство. С одной стороны, я отдаю должное мастерству Фолкнера: язык, пусть и сложный, очень плотный и атмосферный. Чувствуется, что каждое слово выверено. С другой — я не получила от книги ровным счетом никакого удовольствия. Это тот случай, когда ты понимаешь, что столкнулся с великой литературой, но она прошла где-то совсем мимо тебя. Наверное, это книга не для меня, или вернее, я не для этой книги.
Роман имеет экранизацию*. К сожалению, а может и к счастью, не смотрела ее.
Читать или нет? Безусловно, чтение классики даже при наличии более современных произведений, неотъемлемый процесс в практике читателей. Однако, Фолкнер сложный и требующий времени для вдумчивого знакомства автор.