Отзывы на книги автора «Тосон Симадзаки»

Такая поэтическая книга может стать отличным подарком для почитателя поэзии Страны Восходящего Солнца.
Конечно, заслуга эта принадлежит прекрасному переводчику, профессору Школы востоковедения НИУ ВШЭ, заслуженному профессору Международного университета Акита (Япония), лауреату премии Всеяпонской ассоциации Художественного перевода "За особый вклад в развитие культуры" Александру Аркадьевичу Долину.
В данной книге переводчик очень подробно останавливается на том времени в японской поэзии конца 19 - начала 20 веков, которое именуется "Серебряным веком". В книге даны не просто переводы, также им предваряются подробные критические статьи, а также в конце даны краткие сведения о каждом из поэтов, представленных в этом сборнике.

Содержание.
Серебряный век японской культуры и поэтическое возрождение.
ПОЭЗИЯ ТАНКА.
Масаока Сики.
Ёсано Тэккан.
Ёсано Акико.
Вакаяма Бокусуй.
Ито Сатио.
Симаги Акахико.
Накамура Кэнкити.
Нагацука Такаси.
Кондзуми Такаси.
Китахира Хакусю.
Исикава Такубоку.
Исихара Ацуси.
Цутида Кохэй.

ПОЭЗИЯ ХАЙКУ.
Поэзия и поэтика хайку.
Масаока Сики.
Кавахигаси Хэкигото.
Найто Майсэцу.
Нацумэ Сосэки.
Акутагава Рюноскэ.
Танэда Сантока.
Одзаки Хосай.
Накацука Иппэкиро.
Сутита Хисадзё.
Кавабата Бося.
Сиба Фукио.

ПОЭЗИЯ КИНДАЙСИ.
Поэзия и поэтика Киндайси.
Симадзаки Тосон.
Камбара Ариакэ.
Китахара Хакусю.
Киносита Мокутаро.
Хагивара Сакутаро.
Миядзава Кэндзи.
Накахара Тюя.

ИЗ ПОЭЗИИ НОВЫХ ФОРМ РАЗЛИЧНЫХ ШКОЛ И НАПРАВЛЕНИЙ.
Хирадо Рэнкити.
Хигавара Кёдзиро.
Ямамура Ботё.
Митоми Кюё.
Мураяма Кайта.
Тахитира Митидзо.
Санкэ Мотомаро.
Фукуси Кодзиро.

Охватить даже малую часть в одной рецензии невозможно, как и невозможно выделить лучшее, столь много замечательных образцов поэзии собрано тут. Потому и ограничусь лишь выборочными стихами, показывающими всё разнообразие японской поэзии Серебряного века.

Исикава Такубоку.
От души своей
Бежал я, как зверь недужный,
без оглядки бежал...

Каждый раз, как встречаю
Давно позабытых друзей,
словно всплеск воды, тихая радость...

Цутида Кохэй.

Поутихли в саду
сверчков неумолчных напевы -
верно, там, за стеной,
тёплый летний дождь поливает
молодую буйную зелень...

Вдруг в разгаре зимы
день выдался ясный, погожий.
Я вдоль моря брожу -
и никак не могу наглядеться,
по его синеве стосковавшись...

Масаока Сики.

Днём на глади пруда
мирно спят водяные птицы.
Какая тишь!

Встрепенулся ночью -
с тихим шорохом наземь упал
цветок вьюнка...

Одзаки Хосай.

Слушаю, как тает
и трескается лёд -
болею дома...

Сёдзи задвинул -
и тем одиночества грусть
усугубляю...

Китахара Хакусю.

Бунт.
Это было однажды в саду близ обители нашей.
В предзакатных лучах кроткого осеннего солнца
Под печальные вздохи бледно - жёлтой струи фонтана
Струны скрипки оплакивали чуть слышно
Все мечты свои, тяготы и невзгоды.

В отблесках свечей, в благовонном ладанном дыме
Череда монахинь, выходивших из галереи,-
Белые чепцы в полумраке смутно мерцают.
Скрипка поёт и плачет, пронзя болью,
Словно глоток обжигающего пряного рома.

Вновь и вновь в багряных лучах заката
Под печальные вздохи фонтана, что мечтой лучится,
Вторя песне без слов, лебединой тоске осенней,
Словно чёрное пламя порохового взрыва,
Из разверстой земли взметнувшейся клубами,
Обезумев, рыдает, рыдает скрипка.

Скрип и скрежет колёс подъезжающего экипажа,
Свист отравленных пуль, сверканье мечей во мраке
И потоки дымящейся свежепролитой крови.
Как?! ужели всё здесь обречено сожженью -
И фонтан, и обитель, и синее небо?
Прозвучал последний, трепетный, алый мгновенный вопль -
И ослепла скрипка...
В оформлении книги использована часть картины японского художника Такэути Сэйко.
Вам же хочу предложить в качестве зримого дополнения к стихам ещё одну его великолепную и токую работу.

Внимание, в эфире снова я и повторяющееся слова «Yakuza» и «Япония». Ничего не меняется (и не изменится).

Когда я уже как лет сто назад (а вы думаете мне сколько?) открывала свою первую книгу Мураками ( Рю, между прочим), и подумать не могла, что в какой-то момент очнусь за прочтением японской поэзии Серебряного века. Ну а тот факт, что я буду умирать от восторга от того, как Кирю зачитывает хокку на японском, и помыслить не могла… Стоит сказать, я давно мечтала услышать это «как надо», но всё-таки о таком лучше предупреждать заранее.

Поэзия Серебряного века меня интересовала особо, потому что именно тут жили, любили и творили мои любимые авторы: Акутагава, Сосэки… Вот пишу эти строчки, а мурашки так и бегают, потому что помино них я нашла для себя новых героев и героинь. Например, Акико Ёсано, Бокусуй Вакаяма, Хакусю Китакара, Такубоку Исикава, Сантока Танэда

Весенняя грусть!
В двадцать пять полюбил я впервые
белый сливовый цвет,
о котором в годы былые
никогда так нежно не думал…

Вот напьюсь допьяна –
и тогда, ненавидеть не в силах,
мир наш грешный люблю –
хоть порой и сам уж не знаю,
жив ли я, на каком я свете?..

Эта снежная ночь!
Плывет аромат шоколада.
Жду тебя не дождусь,
а напротив нетерпеливо
самовар бурлит и клокочет…

В Саппоро с собою
привез в ту осень печаль -
она со мной и поныне…

Стало ясно, когда умру -
когда на кустиках чая
распустятся цветы...

Однако все они ещё и обычные люди:

Утирая ладонью
мокрое от поземки лицо,
друг о коммунизме толкует…

Работай! Работай!
Что-то жить не становится лучше -
тослкливо разглядываю руки...

Дочке своей
дал русское имя Соня
и радуюсь, окликая...

Отчего это я
об одном лишь думаю нынче:
"Похолодало"?..

"Смотрюсь в зеркало после болезни"

Точь-в-точь баклажан,
что весь сморщился, выцвел на грядке
после половодья...

Вот так без конца
подстригаю отросшие ногти
в странствиях своих...

В этом сборнике собраны работы танка, хайку, киндайси, а также новых форм поэзии. Бояться что-то не знать и не понимать не нужно – к каждой форме даны прекрасные статьи, которые не просто рассказывают о том, что это и с чем едят, но и, как мне показалось, погружают в атмосферу творчества (и это помимо биографических кратких справок). Что же до перевода и редактуры – как всегда, выше всяких похвал. Все, причастные к этому сборнику, просто невероятно талантливые люди. Спасибо, что есть и продолжаете свою работу.

///как выглядит чтение этого сборника///

Просмотрел
три тысячи новых хайку -
съел две хурмы...

К сожалению, из японских поэтов Серебряного века слышала только произведения Акико Ёсано, да и то благодаря Стругацким. Сборник прекрасен и многогранен. Понравились Ито Сатио, Исихара Ацуси, Исихара Ацуси, Нацумэ Сосэки, Сугита Хисадзё, Накахара Тюя... надо перечитывать, погружаться.
Танэда Сантока порадовал очень. Ощущение, будто я с ним давно знакома, очень живо видится человек за строками.

Внезапно Исикава Такубоку:

Дочке своей
дал русское имя Соня
и радуюсь, окликая…

Но, пожалуй, больше всего мне запомнился "Пейзаж" Ямамуры Ботё

сплошьцветысурепкисплошьцветысурепкисплошьцветысурепки
сплошьцветысурепкисплошьцветысурепкисплошьцветысурепки
смутныйзвуксвирелисплошьцветысурепкисплошьцветысурепки
сплошьцветысурепкисплошьцветысурепкисплошьцветысурепки
сплошьцветысурепкисплошьцветысурепкищебетжаворонков
сплошьцветысурепкисплошьцветысурепкисплошьцветысурепки
сплошьцветысурепкисплошьцветысурепкисплошьцветысурепки
сплошьцветысурепкиденьужнаисходесплошьцветысурепки

Как же хочется в лето

Япония - одна из немногих стран, где традиции на протяжении многих лет и до сих пор являются важной частью отношений в обществе. "Семья" как раз повествует о том, как устои и традиции сталкиваются с неминуемым изменением общественных отношений, как люди, привыкшие жить "по-старинке", вынуждены переносить зачастую тяжелые испытания, выпадающие на их долю благодаря приходу капитализма и индивидуализма.
По сути, автор книги хотел показать, что в новой эпохе традиционная японская семья неспособна была выжить, поскольку все ее члены продолжали жить не ради себя, а ради сохранения семьи. Главный герой книги, имея стремления и способности для того, чтобы стать известным писателем, вынужден все свои силы и деньги отдавать на сохранение Семьи, со всеми братьями, сестрами и т. п. Ему не хватает ни сил, ни возможностей подняться самому, и он вынужден постоянно помогать другим, осознавая невозможность разорвать эту обязанность.
На мой взгляд, олицетворением разрушающейся традиционной семьи стал брат-калека, ставший инвалидом из-за своей распутной жизни, который, как видится, переживет всех тех, кто помогал ему проживать свои никчемные дни. Все вынуждены ему помогать, но все ждут, когда же он наконец помрет, но умирают многие, но только не он.
Так и с традиционной семьей - многие умирают в измождении, помогая ее сохранению, поддерживая ее, как поддерживается жизнь паразита. Организм умирает, но паразит продолжает жить.

Что бы там ни утверждал классик, все несчастливые семьи несчастливы примерно одинаково — их губят бедность и измены. Вообще же история большого, дружного и зажиточного семейства, не выстоявшего под ветрами перемен рубежа эпох, к началу XX века в русской и европейской литературе была писана-переписана, и в этом смысле роман Симадзаки Тосон не прибавляет к теме ничего нового. С другой стороны, именно в Японии эпохи Мэйдзи, когда перестройка общества совпала (и в значительной степени была спровоцирована) с открытием страны для экономического, научного и культурного взаимодействия со странами Запада, такой роман просто не мог не появиться. Так что «Семья» — это всё те же разорённые гнёзда и вишнёвые сады, которые проходят на уроках литературы в старших классах; просто теперь они в Японии.

На самом деле даже две равно уважаемых (в прошлом) семьи — Коидзуми и Хасимото. Как такового главного героя в этой истории нет, фокус авторского внимания постоянно перемещается с братьев на сестёр, с дядей на племянниц, с родителей на детей...Чаще прочих в центре повествования оказывается Коидзуми Санкити, но не потому, что Санкити-сан играет важную роль в сюжете, а, скорее, от того, что в его образе много автобиографического — так же, как и автор, Санкити много лет проработал сельским учителем, а после переехал в город и посвятил себя литературной деятельности. Нетрудно догадаться, что Санкити в этом романе главный по рефлексии.

Сюжета тоже нет, и это меня немало раздражало при чтении — плавный неторопливый слог настраивает на такое же изложение, но история подаётся фрагментарно, и приходится самостоятельно догадываться, сколько дней? месяцев? лет? прошло с конца предыдущей главы. Совершенно ясно только одно — дела идут чем дальше, тем хуже, Коидзуми и Хасимото теряют уважение, имущество и родных. Это должно бы вызывать сочувствие, и я сочувствовала, но только наполовину, а, вернее, половине — женской половине семьи, матерям, жёнам и дочерям, которые с традиционной покорностью выносили все жизненные тяготы на своих покатых плечах, пока мужчины по старой памяти строили из себя почтенных патриархов и проматывали деньги на гейш и сомнительные прожекты.

Санкити на общем фоне смотрится ещё ничего, но и он потерял право на мою симпатию, когда замучил жену беспочвенной ревностью и упрёками в том, что она вышла за него не по любви. Ты, на минуточку, и сам женился не по любви, а просто потому, что тебе буквально без твоего участия сосватал девушку из хорошей семьи уважаемый человек. Так молчи и радуйся, что досталась красавица с золотым характером, которая избывает свои обиды в нескончаемых хлопотах по хозяйству, пока ты сидишь с кислой рожей, предаваясь экзистенциальным раздумьям. Когда Юки, развешивая на просушку привезённые из отчего дома нарядные кимоно, вздыхала о том, что не может их носить в деревенской глуши, я почувствовала её боль как свою (и дело тут не в кимоно).

Постоянное уничижение женщин подаётся настолько обыденно, что я даже не знаю, чему присудить первое место за мерзость. То ли инцестуальному насилию, которое, разумеется, замяли и замолчали — не выгонять же насильника из семьи, в самом деле. То ли эпизоду, когда после смерти маленькой дочери безутешный отец уезжает на недельку на взморье — развеяться, оставив жену с грудным младенцем на руках в доме, из окна которого видно кладбище со свежей могилкой. Что примечательно, когда жене пришлось уехать по семейным делам, вести хозяйство в её отсутствие прислали двух племянниц, ведь не может же взрослый мужчина сам себя обиходить, пусть о нём заботятся школьницы.

И как же обескураживает, что при этой слепоте и глухоте ко всему, что касается женщин, автор нередко высказывает удивительно точные, тонкие, поэтичные замечания относительно других вещей. Вот, например: «Учитель был уже в том возрасте, когда люди не дают покоя дантистам». Или вот: «Поговорив с Санкити о музыкальном вечере, о любимых блюдах, о выставке одного художника — обо всём, о чём говорят, когда идёт снег...». Или даже: «Умолкая время от времени, все трое глядели в мутное, сырое небо, похожее на морское дно. Точно тени рыб, пролетали мимо намокшие птицы». Я прямо вижу очами души своей это небо — так же ясно, как сложенные в шкафу кимоно бедной Юкико.