Глава 1

Утро началось с того, что я чуть не убила соседку.

Не со зла, конечно, – просто рефлекс, та самая штука, которая вшита в позвоночник быстрее мысли и не спрашивает разрешения, когда срабатывать. Три коротких стука в дверь пробились сквозь сон, где я держала за горло огненного элементаля и уже заносила кинжал для идеального, выверенного до миллиметра удара, и рука нырнула под подушку раньше, чем веки успели подняться. Клинок вышел из ножен с тихим шелестом, который я слышала даже во сне, и только когда лезвие оказалось в двух сантиметрах от чужого носа, когда я почувствовала чужое дыхание, сбившееся от страха, и запах дешёвых духов, смешанный с потом, я поняла: передо мной не демон, не тварь из Подземелья Тысячи Криков и не огненный элементаль, которого я так старательно добивала в своём сне.

Это была Вера с третьего этажа.

Она стояла в дверях с лицом, медленно наливающимся смертельной бледностью, и не могла вымолвить ни слова. Её губы дрожали, пальцы, которыми она всё ещё сжимала дверной косяк, побелели от напряжения, а глаза – большие, круглые, полные ужаса – смотрели не на меня, а на лезвие, замершее в опасной близости от её переносицы. Вера всегда была тихой, незаметной девушкой – из тех, кто старается не привлекать внимания, кто ходит по коридорам академии почти бесшумно и никогда не ввязывается в споры. И сейчас она напоминала кролика, который случайно забрёл в логово хищника и замер в надежде, что его не заметят.

Расчёска нашлась в ящике стола – я сунула её туда ещё неделю назад, после того как Инга, моя вечно орущая подруга, попросила причесаться перед походом в город и забыла вернуть. Вера взяла её дрожащими пальцами, не сводя глаз с моего лица, словно боялась, что я передумаю и всё-таки всажу кинжал. Она отступила на шаг, потом на другой, и исчезла в коридоре так быстро, что я даже не успела сказать что-то вроде «извини» или «в следующий раз стучи громче».

Часы на тумбочке, старые механические часы с бронзовым циферблатом, которые достались мне от матери и которые я чинила уже три раза, показывали половину восьмого. Экзамен по некромантии начинался в девять, и времени хватало ровно на то, чтобы умыться ледяной водой из кувшина, выпить кружку чёрного кофе без сахара и ощутить в голове ту самую привычную пустоту, которая не пускала внутрь лишние мысли и чувства.

В коридоре академии меня встречали взглядами, которые я выучила наизусть за полгода учёбы. Студенты сворачивали с моего пути до того, как я успевала посмотреть в их сторону, – они делали это неосознаненно, как стая рыб, расступающаяся перед хищником, или как лесные звери, загодя чувствующие приближение хищника. Кто-то отводил глаза, кто-то наоборот таращился, но с безопасного расстояния, кто-то делал вид, что не замечает, но при этом ускорял шаг. Мне не нужно было смотреть на них, чтобы знать, о чём они шепчутся. Я давно превратилась в местную достопримечательность, в ту самую Громову, которая завалила вступительную теорию по боевой магии, но на полигоне рвала всех как тузик грелку. Теорию я действительно провалила – сидела ночь перед экзаменом, пытаясь запомнить классификации демонов по степени опасности, но вместо этого представляла, как буду рубить этих демонов на куски, и в итоге на листе ответов нарисовала схему боя, которую преподаватель по теории назвал «проявлением клинического отсутствия системного мышления». На полигоне же меня не мог остановить никто.

Меня это устраивало. Пусть боятся. Меньше желающих подойти и спросить «как дела» – вопроса, на который у меня никогда не было ответа, потому что дела у меня всегда были одни и те же: я тренировалась, убивала, ела, спала и снова тренировалась. Иногда этот порядок нарушался вылазками в подземелья, экзаменами или неожиданными визитами соседок, которые хотели одолжить расчёску. Но в целом моя жизнь подчинялась простой и понятной системе: держать мечи в идеальном состоянии, поддерживать тело в боевой готовности и не впускать в голову ничего, что могло бы нарушить этот баланс.

В аудитории по некромантии пахло сырой землёй и озоном – запахами, которые сопровождали любое поднятие мертвецов, будь то учебная пентаграмма или настоящее боевое поле. Земля была особенной, её привозили со Старого кладбища за городом, где пятьсот лет назад хоронили магов, погибших в Великой войне с демонами, и она до сих пор хранила в себе частицу той силы. Озон же появлялся от соприкосновения магических потоков с воздухом, и чем мощнее было заклинание, тем сильнее пахло грозой.

Профессор Костогрыз уже занял своё место у кафедры, и при виде него я в очередной раз подумала, что время над некоторыми существами не властно. Он был старым личом, чьи кости помнили основание академии пятьсот лет назад, и за это время он успел превратиться в живую легенду – если, конечно, к личам применимо слово «живой». Ткань его мантии, когда-то чёрной и расшитой серебряными рунами, теперь свисала с левого плеча сухим лоскутом, обнажая рёбра, покрытые патиной времени. Кости его были тёмными, почти чёрными, с глубокими трещинами, которые он не залечивал магией, считая, что они придают ему солидности. В глазницах горели два тусклых огонька, которые могли светиться ярче, темнеть или вовсе гаснуть в зависимости от настроения профессора. Сейчас они светились ровно, без эмоций, и это значило, что день начался спокойно и ничто не предвещало бури.

– Громова, – скрипнул он при виде меня голосом, похожим на несмазанную дверную петлю. – Вы соизволили явиться.

– Я всегда соизволяю, профессор, – ответила я, занимая место в последнем ряду, откуда открывался лучший обзор на всю аудиторию. – Просто иногда позже, чем другие.

Он не стал комментировать. Пятьсот лет преподавания научили его, что спорить со мной бесполезно, а тратить время на нотации – тем более. Он просто скрипнул костями, поправил мантию, которая всё равно сползла обрально через секунду, и вернулся к своим бумагам.

Задание экзамена, выведенное мелом на доске его собственной костяной рукой – он принципиально не пользовался магией для таких мелочей, считая, что это расслабляет студентов, – выглядело обманчиво простым: поднять скелетов из земли и заставить их исполнить танец. Любой, но желательно синхронный. Оценивалось количество поднятых, качество управления и артистизм. Последний пункт всегда казался мне насмешкой над самой сутью некромантии, потому что мертвецы не артистичны по определению, но правила есть правила, и Костогрыз следовал им с педантичностью, которую могла воспитать только многовековая практика.

Я смотрела, как однокурсники по одному выходят к пентаграмме, краснеют, бледнеют, шепчут заклинания, путают слова, делают бесполезные пассы руками. Из земли показывалось от силы два-три хилых скелета, которые шатались, разваливались при первых же движениях и падали обратно в землю с глухим стуком. Профессор ставил тройки, двойки, иногда единицы за попытку, и его костяные пальцы, которые он складывал в замысловатые фигуры, когда студент особенно усердствовал, двигались с едва заметным раздражением.

Когда подошла моя очередь, я вышла к пентаграмме, вырезанной в каменном полу и заполненной землёй со Старого кладбища. Концентрация далась легко – магия текла по венам холодным знакомым током, и я любила это чувство, любила некромантию за то, что в ней был порядок. Мёртвые не спорят, не задают вопросов, не пытаются петь серенады под окнами и не смотрят на тебя так, будто ты – единственный источник света в их тёмной вселенной. Они просто встают, когда приказываешь, и падают, когда приказываешь снова. В этом была своя правда, своя чистота, которую живые с их вечными сомнениями и метаниями никогда не смогут постичь.

– Поднимайтесь, – сказала я тихо, и пол под ногами завибрировал.

Кости лезли из земли, как грибы после дождя, только гораздо быстрее и с влажным хрустом, от которого у некоторых однокурсников за спиной перехватывало дыхание. Я чувствовала каждую кость, каждый позвонок, каждую фалангу, которая должна была встать на своё место. Я знала, сколько их, где они лежат, как они соединяются друг с другом, и эта архитектура смерти была мне знакома до мельчайших подробностей. Один скелет, второй, пятый, десятый, пятнадцать. Я подняла пятнадцать скелетов за минуту – на шесть больше, чем требовалось для высшего балла, – и они выстроились ровными рядами, черепа повёрнуты ко мне, челюсти сжаты в безмолвном ожидании. Их кости были чистыми, без следов гниения, они стояли прямо, не шатаясь, и в их пустых глазницах не было того дикого огня, который появляется, когда некромант теряет контроль. Всё было идеально.

– Канкан, – сказала я, и они начали танцевать.

Чечётка костяными пятками выбивала дробь по каменному полу, подскоки получались синхронными, взмахи тазовыми костями – почти изящными. Пятнадцать скелетов кружились, припадали на одну ногу, выстраивались в шеренгу и снова рассыпались по залу, и у них даже получалось не рассыпаться на составные части, что для недавно поднятых мертвецов было настоящим достижением. Я смотрела на них без эмоций, просто контролировала каждое движение, каждую кость, каждую точку опоры. Это было похоже на управление сложным механизмом, где каждая деталь должна работать с идеальной точностью.

Профессор Костогрыз смотрел на них, и свет в его глазницах загорелся ярче обычного – настолько ярко, что я впервые увидела, как выглядят слёзы лича. Эктоплазма скапливалась в нижней части глазниц и медленно стекала по скулам, оставляя за собой светящиеся дорожки. Я не знала, что личи могут плакать, и на секунду мне стало не по себе. Костогрыз видел тысячи студентов, сотни выпусков, он присутствовал при рождении некромантии как отдельной дисциплины, и сейчас он смотрел на пятнадцать скелетов, отбивающих канкан, и плакал эктоплазмой. Возможно, это был лучший комплимент, который я когда-либо получала.

– Десять баллов, Громова, – скрипнул он, когда танец закончился и скелеты с тихим стуком упали обратно в землю. – Садитесь.

Я вернулась на своё место в последнем ряду и принялась наблюдать за тем, как мучаются остальные. Однокурсники выходили к пентаграмме, шептали заклинания, путали слова, делали бесполезные пассы руками. Из земли показывалось от силы два-три хилых скелета, которые разваливались при первых же движениях. Профессор ставил тройки, двойки, иногда единицы за попытку, и его глазницы начинали светиться всё тусклее, пока он не достигал того состояния, когда огоньки в них почти гасли, что означало глубокое разочарование.

Теодор вышел к пентаграмме двадцатым по счёту, и его появление вызвало лёгкий шумок среди студентов. Белая рубашка, в которую он был одет, сияла в магическом свете аудитории как маяк, кудри вились, падая на лоб, на губах застыла улыбка человека, который уже мысленно празднует победу. Кто вообще надевает белое на экзамен по некромантии, где земля, кровь и кости – основные материалы? Только Теодор Вересов, который полгода назад поступил в академию по протекции своего отца-генерала и с тех пор делал ровно всё, чтобы доказать, что место ему здесь не случайно, но при этом постоянно попадал в ситуации, доказывающие обратное.

– Я готов, профессор! – объявил он звенящим голосом, и этот оптимизм прозвучал особенно неуместно в помещении, где воздух был пропитан смертью.

– Приступайте, Вересов, – скрипнул Костогрыз, и в его голосе отчётливо прозвучала усталость, накопленная за пятьсот лет наблюдения за студенческими попытками.

Теодор закрыл глаза, и я увидела, как напряглись его плечи под белоснежной тканью. Он начал делать пассы руками – красивые, плавные, похожие скорее на дирижирование оркестром, чем на некромантическое заклинание, – и зашептал что-то, явно перепутав слова в третьем колене, потому что даже с моего места было слышно, как рушится ритмический рисунок. Он так старался, что на лбу выступила испарина, а пальцы начали подрагивать от напряжения, но земля под его ногами оставалась неподвижной.

Прошла минута. Другая. В аудитории воцарилась тишина, нарушаемая только шепотом Теодора и редким шорохом одежды, когда кто-то из студентов менял позу, чтобы лучше видеть происходящее. Я смотрела на его спину, на его напряжённые плечи, на то, как он сжимает и разжимает пальцы в отчаянной попытке нащупать нужную волну. И мне стало почти жаль его. Почти.

Из земли вылез один скелет. Хилый, с трещиной на черепе, которая шла от левой глазницы до затылка, и с недостающими фалангами на правой руке. Он встал, пошатываясь, повернул пустые глазницы к Теодору, а потом медленно, с какой-то зловещей грацией, поднял костяную руку и показал ему средний палец.

В аудитории стало так тихо, что я услышала, как кто-то сзади всхлипнул, пытаясь сдержать смех. Теодор замер с открытым ртом, и краска медленно отливала от его лица, уступая место сначала розовому, а потом и вовсе багровому оттенку смущения. Он смотрел на скелета, который стоял перед ним с поднятой рукой, и, казалось, не верил своим глазам.

– Вересов, – начал профессор Костогрыз, и в его голосе отчётливо прозвучало желание закончить этот цирк как можно быстрее.

– Я всё исправлю! – крикнул Теодор, и в его голосе зазвучала паника, смешанная с отчаянием.

Он замахал руками активнее, зашептал громче, и скелет, который до этого стоял неподвижно, вдруг ожил. Он повернулся к Теодору, сделал шаг вперёд, занёс ногу и пнул его по голени. Раздался отчётливый хруст, от которого у меня свело скулы, и я не сразу поняла, что хрустнул скелет, а не голень Теодора, хотя последний тоже заорал, схватившись за ногу и прыгая на одной. Скелет посмотрел на свою рассыпающуюся ступню, потом на Теодора, потом медленно, с достоинством древнего воина, развалился на части, и кости с глухим стуком упали на каменный пол.

Теодор остался стоять над грудой костей с выражением лица человека, которого только что предала вся вселенная. Его плечи опустились, руки безвольно повисли вдоль тела, и в этот момент он напоминал не героя, которым так хотел быть, а маленького мальчика, у которого разобрали конструктор прямо перед носом. Потом он повернулся и посмотрел прямо на меня, через весь зал, через головы студентов, через витающее в воздухе напряжение.

– Алиса! – крикнул он, и голос его прозвенел под высокими сводами аудитории. – Алиса, помоги!

Я закрыла лицо рукой и подумала, что боги, если они существуют, наверняка смеются надо мной в этот момент. Потому что из всех людей, которые могли бы попросить меня о помощи, этот придурок с белой рубашкой и разбитой мечтой был последним, кого я хотела спасать.

– Громова, помогите коллеге, – скрипнул Костогрыз, и в его голосе я услышала то, чего не ожидала услышать никогда: жалость. Ему, видимо, тоже было жалко смотреть на это позорище.

Я встала, прошла между рядами, чувствуя на себе взгляды всех присутствующих, и подошла к пентаграмме. Теодор смотрел на меня с обожанием, и этот взгляд был мне уже знаком – так собаки смотрят на хозяина, который пришёл с работы и вот-вот откроет банку с кормом. В его глазах не было ни капли стыда за провал, ни тени сомнения в том, что я ему помогу. Была только абсолютная, безграничная вера в то, что я – решение всех его проблем.

– Ты моя богиня, – выдохнул он, и я едва сдержалась, чтобы не закатить глаза.

– Я твоя головная боль, – ответила я и сделала один короткий жест, даже не удосужившись открыть рот для заклинания.

Скелет собрался за три секунды. Кости сами встали на свои места, трещина на черепе заросла новой костной тканью, недостающие фаланги восстановились из воздуха. Он встал, поклонился мне с изяществом придворного танцора и начал кружиться в вальсе – плавно, элегантно, припадая на одну ногу и описывая круги вокруг ошарашенного Теодора. Я смотрела на это без всякого удовольствия, просто делала свою работу. Скелет закончил танец, замер в поклоне и растворился в воздухе, оставив после себя лёгкое облачко эктоплазмы.

Теодор захлопал в ладоши, и аплодисменты его прозвучали особенно громко в тишине, которая воцарилась после того, как скелет исчез.

– Браво! Браво! – воскликнул он. – Это она для меня старается, профессор! Ради нашей любви!

– Вересов, два балла, – скрипнул Костогрыз тоном, не терпящим возражений. – За попытку. Громова, садитесь.

Я вернулась на своё место в последнем ряду, и Теодор всё ещё стоял у пентаграммы, отправляя в мою сторону воздушные поцелуи. Я показала ему кулак, и он сложил руки на груди в жесте, который, судя по выражению его лица, означал «признание в вечной любви». Кто-то из студентов захихикал, кто-то покачал головой, но Теодор не обращал на них внимания. Он смотрел только на меня.

После экзамена он догнал меня в коридоре, и я услышала его шаги за спиной – торопливые, сбивчивые, совсем не похожие на походку человека, который только что с позором провалил экзамен. Он был полон энергии, как будто не он только что получил два балла, а я спасла его от неминуемой гибели. Голос его звучал взволнованно, он говорил, что я была великолепна, что я спасла его, что мы должны отпраздновать, что он знает ресторан, где подают засахаренные лепестки роз.