Глава 1. Заказчик

Меня зовут Максим.

Это первое, что я вспоминаю, когда просыпаюсь по утрам. Не потому, что могу забыть. А потому, что это единственное, что у меня осталось от прошлой жизни. Имя. Всё остальное сгорело вместе с небом двадцать лет назад.Я открываю глаз. Один. Левый – имплант – включается с задержкой, подстраивая фокус. Красные цифры бегут по краю поля зрения: уровень заряда, радиационный фон, время с момента последней калибровки. Семнадцать дней. Надо бы заняться, но лень.Я лежу и смотрю в потолок. Бетонные плиты, ржавая арматура, дыра, через которую видно серое утреннее небо. Когда-то здесь был офис. Потом – чья-то квартира. Теперь – моя нора на восемьдесят седьмом этаже мёртвого небоскрёба.Я живу высоко. Не потому, что люблю виды. Внизу, в подвалах и на первых этажах, слишком много тех, кто хочет отнять последнее. А наверх лезть лень даже самым отчаянным. Лифты не работают двадцать лет, а пятьдесят лестничных пролётов – хороший фильтр.

Я сажусь, свешиваю ноги с матраса, брошенного прямо на бетон. Левая рука – серая, матовая, с видимыми швами в местах крепления – лежит на колене неподвижно. Я шевелю пальцами. Работают. Импланты – это единственное, что у меня есть ценного. Если не считать старого пистолета и трёх банок тушёнки, спрятанных в тайнике под полом.Встаю. Подхожу к краю этажа. Стекол нет уже давно – ветер и время сделали своё дело. Я смотрю вниз. Город лежит в руинах, как больной зверь, который не может подняться. Небоскрёбы торчат под разными углами, некоторые рухнули, перегородив улицы. Между ними – серо-бурая масса разрушенных кварталов, где когда-то кипела жизнь.

Теперь там тишина. Только ветер гуляет по пустым улицам. Мне тридцать четыре. Я не знаю, сколько ещё проживу. В этом мире никто не знает. Мы существуем от рассвета до рассвета, радуясь, если удалось поесть и никого не пришлось убивать.

Я развожу костёр в старом мусорном баке. Бумага, щепки, куски пластика – всё идёт в дело. Пламя разгорается медленно, но упрямо. Я грею руки. На улице минус, а моя одежда не рассчитана на полярные ночи. В кармане куртки – старые фотографии. Я достаю их, смотрю в который раз. Люди, которых я не помню. Женщина, похожая на мать. Мужчина в форме, может быть, отец. Маленький мальчик с серьёзным лицом – наверное, я. Не помню их лиц живыми. Только на этих выцветших снимках, которые таскаю с собой уже десять лет, сам не зная зачем.

– Сто тридцать пятое утро подряд ты смотришь на них, – говорит голос в голове. – Они не изменятся.

Это мой имплант. Он достался мне от прежнего владельца – полицейского, который погиб в первые дни после Падения. Вместе с глазом и рукой я получил его память, его привычки, его сарказм. Иногда кажется, что я живу не один.

– Заткнись, – отвечаю я вслух.

– Не могу. Я – часть тебя. Твоё одиночество – моя работа.

Я не спорю. Бесполезно.

Стук в дверь я слышу не сразу. Сначала думаю – ветер. Но звук повторяется, настойчивый, ритмичный. Кто-то там, за листом фанеры, который заменяет мне дверь. Я беру пистолет. Подхожу. Смотрю в щель. Женщина. Одна. Молодая, лет двадцать семь на вид. Худые плечи, бледное лицо, пальто из старого армейского брезента. В руках ничего.

– Чего тебе? – спрашиваю я, не открывая.

– Меня зовут Алиса. Мне нужна помощь. Я заплачу.

Голос тихий, но твёрдый. Не дрожит. Интересно.

Я открываю.

Она входит, не спрашивая разрешения. Оглядывает моё жилище – взгляд быстрый, цепкий. Замечает бак с огнём, идёт к нему, садится, протягивает руки к пламени. Я сажусь напротив. Жду.

Она молчит долго. Я не тороплю. Время здесь ничего не стоит. Если человек пришёл – значит, скажет. Если нет – уйдёт.

– Мой брат пропал, – говорит она наконец.

Я киваю. Это обычная история. В этом мире каждый кого-то потерял.

– Он ушёл в Зону три месяца назад. Не вернулся. Я смотрю на неё внимательнее. Запретная Зона. Бывший центр города, где во время Падения упал орбитальный лифт. Радиация, мутанты, безумные машины. Оттуда не возвращаются. Это знают все.

– Из Зоны не возвращаются, – говорю я.

– Я знаю. Поэтому я к тебе.

Она достаёт планшет. Старый, докризисный, с целым экраном. Таких давно не осталось. Включает видео.

На экране – мужчина. Лет тридцати пяти. Усталые глаза, щетина, впалые щёки. Говорит быстро, сбивчиво, будто торопится.

– Алиса, если ты это смотришь – я уже в Зоне. Не ищи меня. Но если я не вернусь, найди детектива Корсакова. Передай ему это.Он поднимает руку. На ладони – кристалл, внутри которого мерцает голубой свет. Я не понимаю, что это, но почему-то по спине бежит холодок.

– Здесь, в Зоне, есть доказательства. Они знали. Корпорация «Горизонт» знала, что лифт рухнет. Это не авария. Это было спланировано. Я найду доказательства. А если нет – пусть он найдёт.

Видео обрывается.

Тишина. Только треск огня в баке.

Я смотрю на женщину. Она смотрит на меня.

– Глеб, – говорит она. – Его зовут Глеб. Ему тридцать пять. Он инженер. Был инженером.

– Был?

– Не знаю. Поэтому я здесь.

Она достаёт из-за пазухи контейнер. Кладет на пол. Открывает.

Внутри – аккумуляторы. Новые, чистые, не паяные из хлама. В этом мире – валюта дороже золота. За такие можно купить еду на полгода. Или новое оружие. Или жизнь.

– Этого хватит? – спрашивает она.

Я смотрю на аккумуляторы. Потом на неё. Потом на погасший экран планшета.

– Откуда у тебя это? – спрашиваю.

– Не важно.

– Важно. Такие не продают на рынке.

– Я работаю в Лаборатории Регенерации.

Я молчу. Лаборатория Регенерации – одно из немногих уцелевших научных учреждений. Официально они занимаются восстановлением технологий. Неофициально – говорят разное. Говорят, что они связаны с теми, кто устроил Падение. Что они до сих пор работают на «Горизонт», просто сменили вывеску.

– Ты знаешь, что он нашёл? – спрашиваю я.

– Нет. Только то, что на видео.

– И ты хочешь, чтобы я пошёл в Зону, нашёл его и привёл обратно?

– Да.

– А если он мёртв?

– Тогда найди доказательства. То, что он искал.

Я смотрю на неё долго. Она не отводит взгляд. Глаза чистые, почти детские. Странно видеть такие в этом мире. Обычно они выцветают к двадцати годам.

– Ты боишься? – спрашиваю я.

– Чего?

– Того, что он найдёт. Или уже нашёл.

Она молчит. Потом тихо говорит:

– Я боюсь, что правда окажется хуже, чем ложь.

Я беру контейнер с аккумуляторами. Взвешиваю на ладони. Тяжёлые. Холодные.

– Я пойду завтра на рассвете, – говорю я. – Если не вернусь через неделю – значит, не вернусь. Она кивает. Встаёт. Идёт к двери. Останавливается на пороге.

– Максим, – говорит она, не оборачиваясь. – Ты знаешь, почему я пришла именно к тебе?

– Почему?

– Потому что ты уже мёртв. Таким нечего терять.

Она уходит. Я смотрю на фанеру, закрывшую проём. Слышу шаги, затихающие на лестнице.

– Милая девушка, – говорит голос в голове. – Циничная, но милая.

– Заткнись.

– Я только хотел сказать, что у тебя осталось пять с половиной часов до рассвета. Может, поспишь?

Я смотрю на аккумуляторы. Потом на свои руки – живую и мёртвую. Потом в дыру в потолке, где видно серое небо.

Спать не хочется.

Я достаю фотографии. Снова смотрю на лица, которых не помню. Пальцы гладят выцветшую бумагу.

– Кто ты был до Падения? – спрашиваю я у молчаливых людей на снимках.

Они не отвечают.

За окном начинает светать. Я гашу костёр, собираю рюкзак. Проверяю пистолет. Семь патронов. Должно хватить.

Глава 2. Схемы

Я вышел затемно.Восемьдесят семь этажей вниз – это час ходьбы, если не останавливаться. Лестница петляет вдоль внешней стены, местами проваливаясь в пустоту. Я знаю каждый провал, каждый опасный участок. За десять лет жизни здесь изучил эту башню лучше, чем собственное тело.

На пятидесятом этаже я всегда замедляюсь. Здесь когда-то был технический этаж – толстенные кабели в стенах, распределительные щитки, таблички «Высокое напряжение». В детстве, когда мы только пришли в город, отец водил меня сюда. Показывал, как устроен мир.

– Смотри, – говорил он, открывая щиток. – Это вводной автомат. Если его выключить, весь этаж останется без света. А это – шины заземления. Без них любая утечка тока убьёт человека.

Я не понимал тогда половины слов. Но запоминал. Всё запоминал. Отец был инженером. Настоящим. Не тем, кто чертит в офисах, а тем, кто руками может собрать генератор из мусора и заставить его работать. Он учил меня читать схемы раньше, чем читать книги.

– Машина не врёт, – говорил он. – Если схема правильная – она заработает. Если ошибся – либо не заработает, либо убьёт. Инженер должен любить правду. Потому что ложь здесь стоит жизней. Я вспоминаю его сейчас, спускаясь по лестнице. Его уже давно нет. Погиб в первые месяцы после Падения, когда рухнул мост, который он пытался починить. Мост не выдержал. А он остался под обломками. Я не видел этого. Мне сказали. С тех пор я ношу его фотографию в кармане. И его знания – в голове.

На первом этаже пахнет сыростью. Я выхожу на улицу.

Город спит. Серый рассвет медленно заливает руины. Я иду на восток, к стене. Мой имплант рисует карту поверх зрения – зелёные линии, расстояние. До границы Зоны одиннадцать километров. Первый час пути ничем не примечателен. Разрушенные кварталы, остовы машин, скелеты, которых я давно перестал замечать. Мыслями я всё ещё там, в прошлом. Вспоминаю отца.

Он любил показывать мне чертежи. У него была целая коллекция – распечатки, копии, даже несколько оригиналов, которые он вынес с закрытого завода, где работал до Падения. Он раскладывал их на полу, и мы ползали среди них, как по картам неизведанных земель.

– Смотри, это мост, – говорил он, водя пальцем по линий. – Видишь эти треугольники? Это фермы. Они распределяют нагрузку. Если убрать один элемент, вся конструкция сложится. Как карточный домик.

– А зачем их убирать? – спрашивал я.

– Затем, что иногда люди хотят, чтобы мост упал. И тогда они ищут самый важный элемент. Самый напряжённый. И убирают его. Он смотрел на меня серьёзно.

– Инженер должен знать, где это слабое место. Чтобы защитить его. Понимаешь? Я кивал. Не понимая до конца.Сейчас понимаю.

На четвёртом километре я сворачиваю в промышленную зону. Здесь когда-то гремели заводы. Теперь – тишина и ржавчина. Я иду между цехами, стараясь держаться теней. Мой имплант сканирует пространство в постоянном режиме. Фон – двадцать рентген. Терпимо. Внезапно – сигнал. Движение. За углом. Я прижимаюсь к стене, выглядываю. Робот. Старый, промышленный. Огромная платформа на шести колёсах, манипуляторы, датчики. Он медленно ползёт по развалинам, останавливаясь и сканируя пространство. Я смотрю на него и вижу то, что обычным глазом не заметить. Имплант подсвечивает детали: сварочные швы, маркировку, состояние узлов.

– Модель M-200, – говорит голос в голове. – Грузоподъёмность – восемь тонн. Работает до сих пор. Двадцать лет без обслуживания. Невозможно.

– Но работает же.

– Значит, кто-то его обслуживал. Недавно. Я смотрю внимательнее. На манипуляторах свежая смазка. Колёса не стёрты. Корпус без глубокой коррозии. Робот останавливается, поворачивает голову – блок датчиков на поворотной платформе – и смотрит прямо на меня. Я замираю. Три секунды. Пять. Робот отворачивается и ползёт дальше.

– Он тебя видел. Но не атаковал. Просто работает.

– Над чем?

– Хороший вопрос.

Я иду за ним. Робот ведёт меня к большому зданию – механическому заводу на котором висела табличка ”ЗАСЛОН”. Ворота распахнуты. Внутри темно. Я вхожу. Внутри темно, но имплант переключается в ночной режим. Зелёный свет заливает пространство. Огромный цех. Станки вдоль стен, конвейеры, подвесные краны. Всё покрыто пылью, но не ржавчиной. Я подхожу к ближайшему станку. Токарный, с числовым управлением. Открываю кожух. Панель управления. Пробую включить – ничего.

– Нет тока, – говорит голос.

Иду дальше. В углу цеха – распределительный щит. Открываю.

Внутри – автоматы, рубильники. И индикатор питания. Зелёный. Горит.

– Здесь есть ток.

– Откуда?

Провода уходят в стену. Нахожу дверь в подвал. Спускаюсь.

Внизу – ещё одна дверь, герметичная, с маховиком. Надпись: «Аварийный источник питания. Вход по допуску».

Кручу маховик. Дверь открывается с шипением.

Зал. В центре – огромный генератор. Работает. Ровный гул, вибрация под ногами.

– Невозможно, – говорит голос. – Газ кончился бы за полгода. Смотрю на топливную систему. Переделанная. Трубы уходят в стену. Иду по ним. Соседнее помещение. Установка – теплообменники, ёмкости, реактор.

– Пиролизный реактор, – понимаю я. – Перерабатывает органику в газ.

В углу – контейнеры. Открываю. Спрессованные блоки: древесные отходы, трава, листья, мусор.

– Завод сам себя кормит.

Стою, смотрю на эту конструкцию. Самодельная, грубая, местами опасная. Но работает. Двадцать лет.

– Кто это сделал?

Поднимаюсь в цех. Подхожу к щиту. Включаю рубильник. Цех оживает. Свет, гул вентиляторов, индикаторы на станках. Я подхожу к токарному станку. На панели горит зелёный – готовность. Нажимаю пуск. Шпиндель начинает вращаться. Ровно, без биений. Выключаю. Иду дальше.

Фрезерный. Обрабатывающий центр. 3D-принтер для металла. Координатно-расточной станок. Всё это стоит здесь, под слоем пыли, и ждёт.

Я трогаю станину фрезерного. Чугун, массивный, тяжёлый. Направляющие залиты маслом – кто-то ухаживал. Снимаю защитный кожух со шпинделя. Заглядываю внутрь. Подшипники – новые. Не заводские, самодельные, но качественные.

– Здесь можно производить что угодно, – говорю я. – От болтов до деталей для космических кораблей.

– Если есть материалы.

Смотрю на конвейерную ленту. На ней – заготовки. Детали. Кто-то их делал. Недавно.

Иду по ленте. Соседний цех, поменьше. Сборочный участок. На столах – механизмы. Части роботов. Манипуляторы, приводы, контроллеры. В углу – три почти готовых робота, таких же, как тот, что я видел снаружи. Стоят на зарядных станциях.

Подхожу к ближайшему. Открываю сервисную панель.

Внутри – электроника. Не стандартная. Переделанная. Платы самодельные, пайка ручная. На процессоре – маркировка, которой я не знаю.

– Это сделали здесь. На этих станках.

– Кто?

Смотрю на робота. Он спит. Но если включить – пойдёт работать.

Вспоминаю слова Глеба из видео. «Здесь, в Зоне, есть доказательства».

Это не доказательства. Это другое. Это будущее, которое кто-то строил втайне, пока мир рушился.

Нахожу в углу стеллаж с документацией. Папки, чертежи, расчёты. Сажусь на пол, начинаю листать.Чертежи станков. Схемы модернизации. Расчёты энергопотребления. Всё подробно, с пометками, с датами.Первые записи – двадцать лет назад. Сразу после Падения.

«День 14. Нашли генератор в подвале. Целый. Запустили. Работает».

«День 47. Собрали первый пиролизный реактор из подручных материалов. Эффективность 30%. Будем улучшать».

«День 203. Запустили токарный станок. Первая деталь – вал для насоса. Работает».

«День 401. Собрали первого робота. Примитивный, но двигается. Назвали М-1».

«День 750. Роботы добывают руду за стеной. Привозят. Перерабатываем. Завод работает автономно».

«День 1460. Четыре года. Мы построили цивилизацию в руинах. Никто не знает. Никто не придёт».

Дальше записи становятся реже. Но есть.

«День 3650. Десять лет. Нас осталось трое. Остальные ушли в Зону. Говорят, там можно найти правду. Я остаюсь. Завод не должен умереть».

«День 5475. Пятнадцать лет. Я один. Роботы помогают. Иногда разговариваю с ними. Они слушают. Может, я схожу с ума».

«День 6570. Восемнадцать лет. Сегодня пришёл человек. Молодой, лет тридцать. Сказал, что ищет правду о Падении. Показал ему завод. Он заплакал. Сказал, что не знал, что такое ещё существует. Его зовут Глеб».

Последняя запись.

«День 6640. Глеб ушёл в Зону. К башне. Я дал ему схему подземных ходов. И тайник под мостом – туда он положит чертежи, если не вернётся. Сказал, что придёт человек по имени Максим. Велел передать: завод теперь твой. Если захочешь».

Я сижу на полу, сжимая папку в руках.

– Здесь кто-то был, – говорит голос. – Все эти годы. Один. Строил. Чинил. Ждал.

– Где он сейчас?

Смотрю по сторонам. Тишина. Только гул генератора и мерцание индикаторов на станках. Нахожу в углу маленькую комнатку. Кровать, стол, свечи. На столе – открытая тетрадь. Последняя запись:

«Ухожу к нему. Глеб один в башне. Ему нужна помощь. Если я не вернусь – пусть завод работает. Он умеет сам. Я научил».

Дата – тридцать восемь дней назад.

– Они оба там, – говорю я. – В башне.

– Или уже нет.

Встаю. Смотрю на завод. На станки, которые ждут. На роботов, которые спят.

– Вернусь, – говорю я вслух. – Обещаю.

Выхожу.

До стены добираюсь к полудню.

Граница Запретной Зоны – бетон, колючая проволока, автоматические турели. Турели, говорят, до сих пор работают. Иду вдоль стены. Имплант сканирует.Находит пролом. Взрывной. Вокруг – следы гусениц. Техника заходила внутрь.

– Те же роботы. Ходят туда-обратно.

– Добывают что-то в Зоне.

Смотрю в пролом. За ним – серый, выжженный пейзаж. Руины, пепел. Радиация – пятьдесят рентген.

– Четыре часа.

– Знаю.

Делаю шаг.Останавливаюсь. На стене – надпись. Свежая.

«Глеб. 37 дней. Иду к башне. Схемы в тайнике под мостом».

– Он жив.

– Тридцать семь дней в Зоне. Невозможно.

– Возможно. Если знал, где прятаться. Если ему помогали.

Смотрю на карту. Мост – в трёх километрах.

– Сначала схемы. Потом башня.

Мост старый, железнодорожный. Под ним – сухое русло.Спускаюсь. Имплант сканирует грунт. Находит под валуном.

Отодвигаю камень. Металлический ящик. Открываю.

Внутри – бумаги. Много. Чертежи, схемы, расчёты. Беру верхний лист.

Схема орбитального лифта. Полная. Все узлы, все соединения, все системы безопасности. Смотрю. Понимаю не сразу. Отец учил меня читать чертежи. Сначала общий вид, потом узлы, потом детали. Искать главное – то, что держит всю конструкцию.

Здесь главное – узлы крепления тросов к верхней станции. На чертеже они выделены красным. Рядом – расчёты.

Я вглядываюсь. Нагрузки, напряжения, запасы прочности. И вижу.

Расчётная прочность – 500 единиц. Фактическая, после изменений – 350. Рабочая нагрузка – 300. Запас – 50 единиц. Вместо положенных 200.

– Они уменьшили сечение, – говорю я вслух. – Сняли фаску здесь и здесь. Убрали усиливающие накладки. Ослабили на 30%.

– В пределах допуска?

– В пределах. Формально – ошибка проектирования. Недостаточный запас прочности. Но не саботаж.

– А если добавить сюда?