Отзывы на книги автора «Томас Бернхард»

Роман начинается из ничего и заканчивается ничем, кроме имени главного героя. Да и не роман, а скорее заметки с автобиографичным налётом. Достаточно странное послевкусие от встреченных в произведении размышлений. Вроде бы и ничего не прочитал, одновременно с этим лёгкое чувство насыщения появилось. Если есть время - почитайте, если времени нет - всё равно почитайте. А если прочитаете, то не расстраивайтесь, что ничего не произошло. Важен лишь миг. 

Рудольф, главный герой книги, живет в большом семейном доме, завещанном ему родителями. Эдакий австрийский помещик. У него почти нет человеческого контакта. «Мертвые» писатели — его единственные друзья, а сам он самый двусмысленный, противоречивый человек на земле. Он ненавидит свою сестру, презирает венскую светскую жизнь и деловую карьеру, которую она сделала, но в то же время любит ее. В ней герой видит главную виновницу вечного провала своего трактата о композиторе Мендельсоне. Одновременно с этим верит, что она права во всем, что говорит. Он распространяет эту двойственность на себя и свои проекты, австрийскую зиму, дом, в котором живет, политиков своей страны и так далее. Все это вызывает у него желание «блевать». На первых 100 страницах или около того текст льется непрерывно. Возникает ощущение, что мысли мчатся с головокружительной скоростью, не зная, как они изменятся в следующий момент. Это монолог, солипсистская тирада одного человека о том, как тяжела и ужасна его жизнь (как он страдал и почему он заслуживает лучшего). Может все дело в том, что главный герой болен?! Еще в раннем возрасте ему поставили диагноз «Саркоидоз». Он вынужден принимать кортизон, сталкивается с физическими и эмоциональными слабостями. Даже малейший сквозняк может вызвать у него простуду, продолжающуюся неделями, что вызывает «страх простуды». Главный герой больше городской человек, чем деревенский, но вынужден избегать города из-за плохого воздуха, чувствует себя все более некомфортно и поэтому все глубже замыкается в себе. Неожиданно, даже для самого себя, он принимает ошеломляющее решение полететь на Пальма-де-Майорку, чтобы наконец начать работу над Мендельсоном.

В последнем разделе книги темп повествования замедляется, а фокус повествования отвлекается от страданий рассказчика и переключается на жизнь молодой женщины, которую он встретил в этом городе в предыдущий свой приезд. Ее зовут Анна и полтора года назад она рассказала ему историю о своей несчастной жизни. О крахе всего, последовавшим после смерти ее 23-летнего мужа. Собственные страдания нашего рассказчика кажутся поистине ничтожными по сравнению с этим. Хуже того, подразумеваемое понимание с его стороны, что он мог бы помочь молодой женщине 18 месяцев назад, но решил этого не делать. Возможность для сострадания была, но он не воспользовался ею. На этой ноте заканчивается роман.

«Я задернул шторы в своей комнате, — пишет Рудольф, — принял несколько снотворных и только через двадцать шесть часов проснулся в крайнем страхе».

Интеллектуальное чтиво.

Венский интеллектуал-затворник годами вынашивает идею фикс о гениальной книге про любимого композитора, но не может написать ни строчки... «Ты идёшь к письменному столу и садишься, и пишешь первое предложение своего исследования. Без опасений, решительно! — сказал я себе».

Правда, сначала необходимо отсчитать скупые часы сна для идеального утреннего старта. Затем разложить на столе книги и бумаги, которые, кажется, только и препятствуют работе своим беспорядком. Избавиться от назойливого внимания старшей сестры, чей респектабельный и деловой вид лишь обрекает проект на неудачу. И, наконец, обсудить наедине с собой плачевное состояние дел в Европе - неудивительно, что за критику в адрес католической церкви, друзей и политиков Бернхард снискал на родине репутацию скандалиста.

Однако это вовсе не абсурдный или забавный моноспектакль, как может показаться на первый взгляд. Герой "Бетона" тяжело болен и с детства вынужден находиться под постоянным надзором медиков. Саркоидоз лёгких - неизлечимое заболевание, причиняющее мучительные страдания. Настойчивая тема близкой смерти звучит в тексте снова и снова. Страх чистого листа теперь воспринимается как отсрочка биологического финала. Ведь пока рукопись смятой бумагой отправляется в мусорную корзину, пока длится стадия черновика и не поставлена последняя точка, Рудольф продолжает дышать.

Доведённый собственной беспомощностью до отчаяния герой уезжает на лечение в Пальма-де-Майорку, где сможет, наконец, приступить к работе над романом. Но вместо описания вклада Мендельсона в мировое искусство, он выбивает в куске бетона свою эпитафию - эту небольшую книгу, вселяющую в читателя экзистенциальный ужас!

О чём?

«Собрание пьес австрийского драматурга Томаса Бернхарда (1931–1989). Бернхард строит свой театр на обломках театральной условности, доставшихся ему от Ионеско, Беккета, Жене, Арто, которые своей аналитической работой сделали невозможным «нормальное» сюжетное и сценическое действие».

Через свои пьесы драматург пытается понять суть человеческих отношений, его поведение в обществе через все социальные маски и роли. Через абсурд, нагромождение истории на историю, бесчисленные повторы, нелепость и дикую «бытовуху» ситуаций, в которых оказываются его герои, автор ведёт зрителя к финалу. Но не катарсису, а чтобы вновь начать трезво смотреть на вещи.

Ещё один предмет исследования в жизни драматурга — изнанка творческой жизни. В «Силе привычки», например, цирковой артист репетирует квинтет Шуберта, хотя никто из его труппы не может достичь совершенства. Репетиция становится не путём, а ритуалом. Можно сказать про обсессивно-компульсивный невроз: повторение прикрывает страх перед полным упадком, но никогда не исцеляет. Для Бернхарда культура изматывает и калечит, а не делает более интеллигентным.

В «Знаменитых» кумиры сцены и музыки описаны мелочными ничего не имеющими за душой во всех смыслах людьми. Так автор доказывает, что если ты известен, не значит, что ты одарён, возможно, напротив, этим ты прикрываешь внутреннюю пустоту. По Бернхарду, слава лишь прикрывает твою истеричную натуру.

В «Минетти» на первый план выходит экзистенциализм, вырывающийся из уст старого актёра в виде монолога в пустой холл гостиницы. Он скорбит по несуществующему. Он говорит, потому что ему страшно молчать, потому что тишина и давит. И он прячется в свой монолог вслух и так возвеличивается в своих же глазах. И вновь монологи, повторы, бессмыслица, которые доказывают, что за субъектом пустота, а он сам — лишь его бессвязные высказывания.

«Видимость обманчива» и «По ту сторону видимости» образуют диптих о кажимости. В первой пьесе трое старых артистов — Фредди, Карл и третий, всегда лишний — бесконечно говорят от экзистенциального ужаса. Видимость дружбы, регулярные совместные ужины прикрывают невыносимую лёгкость бессмысленности.

«По ту сторону видимости» максимизирует мысль, что нет какой-либо «реальной реальности». Только постоянная игра, в которой актёры забыли роли. Можно говорить про торжество лакановского воображаемого — мир без символического центра, в котором означающие постоянно двигаются. Действительность — это эффект речи, а речь — пустота.

Драматург делает речь инструментом общения и формой существования. Ощущение, что герои говорят не потому, что надо, а чтобы слышать себя и успокоиться, что они всё ещё есть здесь. Так пропадает смысл высказанного, вернее, он не планировался в принципе. И получается, нет ни воли, ни реальности, ни правды, ни смысла. Лишь сплошной монолог, утомляющий и засасывающий

Повторение — сама суть текста и смысл. Можно вспомнить и Кьеркегоре с его вывернутой наизнанку интуицией: повторение не спасает, а останавливает. Персонажи застряли в моменте, который длится, в отличие от людей, которые живут.

Ещё одна метафора драматурга: в жизни мы притворяемся, что живём. В театре мы притворяемся, что притворяемся. Двойное отрицание без утверждения прозрачность видимой.

В «Президенте» и «Спасителе человечества власть перестаёт быть функцией и становится видом деятельности. Президент не управляет — он изображает активность. Как если бы спасатель не спаса, а лишь произносил спасение. Здесь Бернхард, возможно, предвосхищает симулякров Бодрийяра

Я уже писала про отсутствие катарсиса. Он невозможен, потому что за его героями не хочется переживать. Опять же, потому что со слезами и в гневе узнаёшь в них себя, свою навязчивость, своё неумение останавливаться, снимать маску и признавать себя.

Пьесы его как ремонт: прекращаются, а не заканчиваются. Словно ты перестаёшь дышать. Словно ты понимаешь, что хватит уже репетировать, надо жить. Мы актёры в своих постановках без какой-либо труппы, текстов и зрителей. И надо как-то осмелиться уже выйти на сцену жизни, а не твердить себе бессвязные диалоги.

На подумать.

Что вы репетируете так долго, что это стало центром вашего существования? Что произойдёт, если вы уже сыграете это неважно как?

Если завтра исчезнет всё, что о вас говорит — ваша профессия, достижения, репутация, обязанности — какой голос останется в тишине? И выдержите ли вы его?

О чём вы говорите постоянно, чтобы не сказать того единственного, что действительно просится наружу?

На первый взгляд перед нами классическая бессюжетная проза, но это совершенно не так (но об этом я поведу речь ближе к концу).
В начале книга могла бы напоминать новеллизацию мема "почему не надо отвлекать программиста"*... если бы не тот факт, что, в отличие от программиста, главный герой не может даже начать свой труд! Рудольф бесконечно прокрастинирует написание статьи о Мендельсоне, годами собирает материал, но не может написать ни строчки. Его сестра уехала в другой город, но он настолько её боится, что и в её отсутствие сама возможность её появления у него дома (причём возможность совершенно надуманная: она уехала в другой город, в другую страну) мешает ему писать книгу. Он уговаривает себя начать, приводит логические доводы, но ничего не помогает. Казалось бы, он всё подготовил для идеального момента: в нужном порядке разложены справочные материалы, вот так он будет сидеть, а вот так будет падать свет, когда на бумагу ляжет первая строка; но когда назначенный идеальный момент наступает, он перестаёт казаться идеальным, кажется, что он продлится недолго. Прокрастинация героя достигает такого уровня, что хочется сказать "плохому танцору ноги мешают". Он не может писать после еды, но не может писать и голодным. Я думаю, многие узнают в этом персонаже себя!

Книга, казалось бы, написана от первого лица, но можно обратить внимание, что дважды, в самом первом и в самом последнем предложении, о герое, пишущем все эти заметки, говорится в третьем лице, автор называет его по имени. То есть высказывание героя намеренно помещено в своеобразную рамку, отделяющую автора от персонажа.

Помимо будущей статьи Рудольфа занимают совершенно посторонние мысли: например, размышляя о недостатках своей сестры, он жёстко критикует благотворительность. Рассуждение о том, что многие проблемы человечества от того, что люди любят животных больше, чем своих сородичей, потому что неспособны любить самих себя, привело меня в восторг. Герой параноидально настроен по отношению к окружающим, они ему мешают, но при этом он нуждается в них. Он вплотную подходит к знакомой нам по фильму Тарковского мысли "человеку нужен человек" — но сразу многословно её отвергает: может, и не нужен, или нужен и не нужен одновременно. На этой двойственности (почти квантовой механике) и построен его характер, вся его мучительная рефлексия; в первую очередь ему неудобно и плохо с самим собой, а если человеку плохо с собой, простое присутствие или отсутствие другого ничего в этом не изменит.

Не выныривая из потока сознания, мы внезапно оказываемся в Пальма-де-Майорке: герой так нас заболтал, что мы пропускаем момент путешествия. Только что он размышлял, класть ли в чемодан шубу, и бац! — пишет уже из номера отеля. Совершая перелёт, он думает о недоступной Вене (ему вреден местный климат) и своей любви к музыке, а не балует нас подробностями поездки.

На новом месте его занимает уже не статья о Мендельсоне, а воспоминание о прошлом посещении Майорки, и тут произведение отходит от изначальной темы и постепенно приобретает неожиданную и ужасную динамику. Да, герой продолжает прокрастинировать, но у него появляется навязчивая идея, противиться которой он уже не может. Поначалу меня даже возмутило появление сюжета! Хотелось и дальше читать произведение о бесконечном откладывании. Но постепенно становится ясно, что этот внезапный сюжет, эта вмешавшаяся реальность дала произведению его название. Бетон здесь олицетворяет ужасающее вторжение реальной жизни в мир человека, сосредоточенного только на себе. Он боится опасностей, которые могут его подстерегать, тщательно планирует всё что можно, и жизнь как бы в насмешку показывает ему, что не ко всему можно подготовиться (хоть и не через его личную трагедию, что было бы намного более жестоко, а через трагедию рядом с ним). Мы не знаем, что за этим последует. Напишет ли он теперь статью? Замкнётся ли в себе сильнее?

Украинский философ и поэт Григорий Сковорода при жизни написал себе эпитафию: "Мир ловил меня, но не поймал"**. Герой Бернхарда всю дорогу пытается ускользнуть от мешающего внешнего мира, но в конце концов оказывается с ним один на один — пойманным.

Автор буквально помещает нас в голову главного героя Рудольфа, асоциального обеспеченного интеллектуала и сноба, который болен саркоидозом и пытается писать книгу о Мендельсоне.

У Рудольфа есть всё: деньги, время, огромный дом, за годы работы он собрал объемный пласт информации. Нет только одного — способности написать хотя бы первую строчку.

Пытаясь спастись от проклятия “чистого листа” и надвигающегося убивающего холода, он сбегает на Майорку, но увозит главный источник своего ада с собой — собственную голову.

Произведение — поток мыслей. Герой полон противоречий, не может определиться как в самых банальных вещах, так в глобальных. С одной стороны, его пугает одиночество, с другой, — люди.

“Нам нужен рядом человек, но вместе с тем и никто не нужен, и нам то нужен он, то не нужен, то нужен, то одновременно не нужен”

Он хочет оставить после себя значимый труд, но меж тем считает это недостойным. Его мысли цепляются за различные мелочи и каждый раз уводят его в глубочайшие экзистенциальные размышления, мешая реализовать замысел. Но в этих размышлениях и есть главная ценность.

“Мы говорим — заметки, чтобы избежать смущения, хотя втайне верим, что эти фразы, стыдливо называемые заметками, — нечто большее. Но мы всегда верим в то, что всё, что нас касается, — нечто большее. Так, мы ежедневно перепрыгиваем через пропасть, даже не зная, насколько она глубока. Глубина не имеет значения, человек смертен в любом случае, и это нам известно”

По атмосфере мне местами напоминает Камю и Кафку, по размышлениям Камю и Сартра, своей мелодикой и потоком сознания Пруста. И для меня это точно одна из лучших книг года 10/10