Если вѣрно, что подорвана вѣками подготовленная, самобытно значительная, и глубинно цѣльная культура — это значитъ что предстоитъ періодъ разнобоя, упадка и потемѣнія; что мы стоимъ передъ обрывомъ; новые свѣты нѣкогда возгорятся въ окутывающемъ мракѣ; новые космосы отстроятся въ должный — невѣдомый — часъ. Ихъ подготовятъ поколѣнія, о нихъ не думающія, устремленныя не на ихъ созиданіе, а на разрѣшеніе своихъ очередныхъ задачъ. Очередная задача въ происходящемъ и, вѣроятно, продолжающемся крушеніи — бережное цѣненіе уже достигнутаго при непрекращающемся стремленіи къ еще достижимому. Въ этомъ не только самоуваженіе и любовь къ своей уходящей жизни, признаніе ея глубинной самоцѣнности, въ этомъ не только вѣрность себѣ, — въ этомъ и заботливость о нѣкогда грядущемъ творчествѣ, какъ она единственно возможна до его наступленія. Въ этомъ единственная борьба съ распадомъ, возможная до появленія новыхъ завязей, новой творческой полноты.

Г. Ландау, «Сумерки Европы», 1923

Предисловие

Эта книга — о России «после христианства и прежде новой культуры». Разумеется, культура ушедшей эпохи (годом конца ее можно считать 1918-й) не исчерпывалась христианством, больше того, находилась с ним в состоянии борения и взаимодополнения. Христианство в «старом мире» было не единственным источником ценностей. В значительной степени этот мир основывался на языческой, греко-римской основе — которая к нам в Россию была перенесена Романовыми. XIX век вообще черпал свои ценности из разных, противоречащих один другому источников. Мышление наших дней видит в этом черту слабости, отсутствие единства, залог будущего разрушения. Мы вообще уверены, что если некоторая эпоха закончилась, то это «суд истории», в конечном счете — суд Божий. Однако противоречия — не трещины в здании, не мины под его основанием, а способ существования всякой культуры.

«Старый мир» прошел, но не «устарел». Все вопросы, какие ставили наши прадеды перед концом этого мира и вскоре после него — по-прежнему современны. Нить, которую пряла русская культура до 1920-го в «материковой» и до 1940-го — во «внешней» России, не истощилась, но была принудительно оборвана. Эту нить, эту линию наследования можно продолжить. Вопрос в том, какие формы может принять такое продолжение; уместно ли тут желание реставрации; если да — то в какой степени; что живо по-прежнему, а что безвозвратно останется в прошлом.

В знак связи с той частью нашего русского «старого мира», которая не просто пережила, но и передумала революцию, т. е. Белой эмиграцией, я не раз приведу в этой книге суждения мало известных современному читателю авторов: Павла Муратова, Александра Салтыкова, князей Александра и Сергея Волконских.

Говорится в этой книге и о соблазнах новейшего времени: о социализме «третьего пола», о мнимом консерватизме современной России, ищущем почву в делах революции, то есть воплощенной беспочвенности, о возможной культуре и религиозности будущего, которая едва ли будет страдательной и основанной на надежде… Меньше всего здесь говорится о возвращении к внешним формам, будь то монархия или духовная жизнь, за исключением, пожалуй, одного неразрешенного и кровоточащего до сих пор вопроса русской культуры: вопроса правописания.

Упрощенная орфография навязана нашему языку силой. Видимость «приятия нового правописания» была создана средствами внелитературного принуждения. Зарубежная Россия печатала по-старому вплоть до 1970 гг.; «новая орфография» победила там только в силу естественной смены поколений — и цензурного давления западноевропейских властей. Цитаты из книг, напечатанных в России до принудительного введения «новой орфографии» или же на свободе, где эта орфография не имела силы, даются по старым правилам. Для своих очерков я, после некоторых колебаний, выбрал новое правописание. Традиционная орфография в наши дни — лучший способ отпугнуть приученного к упрощениям читателя; хотя и смешно мне, памятуя о содержании моих книг, бояться кого-либо «отпугнуть». 2021

I. Умственный труд второго рода

Умственный труд вызывается недоумением: в отношении себя, своего места в мире или самого мира; недоумением и беспокойством, если не прямо потерей умственного равновесия. Беспокойство, направленное внутрь, возбуждает интерес ко всему человеческому; направленное наружу — к устройству внешних вещей; и никогда или почти никогда не бывает интереса к тому и другому разом. Больше того. Сами вещи, на которые направляется деятельность ума, устроены как-то по-разному. Что хорошо с одними, то не подходит другим. Одни вещи можно «изучать», а другие только «понимать». Понимание вообще находится в каком-то странном отношении к изучению. Изучать можно, не понимая. Изучение сводит вещи, как они есть, к системам и схемам; зато и ценится нашей эпохой, ибо «научно». Понимание — не научно. Оно цельно, не разнимает предмет наблюдения на части, удобства ради, как это делает изучение, и предполагает тесные отношения понимающего с понимаемым. Понимание сто́ит не только «просиженных штанов», но и душевного труда, то есть (чтобы избежать смутного слова «душа») усилий всей личности, не какой-то одной ее части.

Здесь водораздел между наукой и пониманием, между «точными» и «глубокими» истинами. Глубокие — требуют всего человека, и не просто «производятся» умом, как сапоги сапожником. Мысль, направленная вовнутрь, вырабатывается умом и одновременно сама его вырабатывает. Создание создает создателя. По этому признаку — способности обратного воздействия на создателя или ее отсутствию — можно было бы разделить умственный труд на два вида: труд, оставляющий работника безучастным, и труд, его меняющий.

Первый светел, ему учатся и учат; плоды второго могут быть светлы, но основания — в темноте. Предрасположенность к такому труду, способность находить доступ к темной глубине — скорее врожденные, чем воспитуемые. Здесь все лично и неповторимо, тогда как сила науки в безличности, заменяемости одного деятеля другим.

Умственный труд первого рода — подсчет и мера, истины статистики плюс немного воображения там, где речь идет о корнях и истоках, ни из какой статистики невыводимых. Умственный труд второго рода — алхимия, превращение тяжести в ясность, преобразование пишущего силой писания.

Оба вида умственного труда начинаются с недоумения. Дальше пути их расходятся. Изучающий идет к наблюдениям и оценке фактов; понимающий эти факты должен прежде всего пережить, наблюдать в себе самом — или, по меньшей мере, быть ими тесно затронут.

Без определенных условий такой вовлеченности нет, причем условий неблагоприятных. Понимающему требуется разрыв между умом и его средой; подспудное недовольство существующим; желание прояснить непроясненное; постоянное беспокойство. Из этого нередко выводят, будто мыслитель (поэт, творец в широком смысле) должен быть несчастен, но нет. Беспокойство — внутри, прежде всякого внешнего счастия или несчастия. (Поэтому, кстати, материальное благополучие само по себе не гасит духа. Пушкин был, в бытовом смысле, несравненно благополучнее своих крестьян…) А еще — обособленность, своеобразие личности.

«Глубокие» истины могут с полным правом быть названы «личными». На самом деле, любой «факт» состоит, по меньшей мере, наполовину из личных оценок и истолкований; умственный труд первого рода, «научный» труд, точно так же работает с неразделимыми «фактопредставлениями» — не с первозданными данностями (о чем, правда, постоянно забывают — откуда забавная вера ученого в то, что он изучает не собственный ум, не представление этого ума о мире, а мироздание как таковое). Но в умственном труде второго рода своеобразие личности, ее понимания вещей еще важнее.

Чем меньше обособление личности, чем легче ей находить общий язык с другими — тем меньше ее беспокойство; тем безынтереснее ее писания. Спокойный писатель, спокойный мыслитель — противоречие в определении. Пошлость, поверхность мышления обычно связана с холодностью. Поверхностные суждения — охлажденно-равнодушные. Сказанное со страстью редко бывает совсем плоско и мимо. Чем глубже затронут ум, тем острее взгляд.

Да и с чисто литературной точки зрения, отсутствие напряжения, «разницы потенциалов» между писателем и средой, между писателем и читателем — разрушает литературу. Писатель, вполне подобный читателю — не нужен… Не нужен и писатель, состоящий в наилучших отношениях со своей средой. Человек, вполне и окончательно вписанный в общество, лишенный всех трудностей самоутверждения, общения, доверия, человек несложный во всех отношениях — литературу не создает.

«Обособленная личность», кроме прочего — та, что ценит себя, не говорю: «любит». Что значит: себя? В каком смысле: любит? Скажу так: без уверенности, что груз воспоминаний, ошибок, слабостей, неистраченной силы и потерянного времени, неотданной любви что-то значат; что это не просто «привходящие обстоятельства»; не что-то такое, что можно заглушить водкой, «работой» или внешними впечатлениями — нет потребности в том труде, который перепахивает саму личность, переворачивая ее пласты. Познание имеет смысл под условием ценности познаваемого.

При всех отличиях умственного труда первого и второго рода, у них есть общая черта. Ум хочет связать как можно больше вещей взаимонепротиворечивыми связями, неважно, смотрит он в себя или в мир, здесь его непреодолимое сладострастие.

Можно ли вообще говорить о сладострастии ума? Не принижает ли это мышления? Не вижу ничего низменного. Говорим же мы о сладострастии чувства, видя силу и глубину впечатлений при неубывающей в них потребности. Сладострастие ума в неутолимой потребности производства и связывания понятий. Чувство и ум — оба ищут тесной вовлеченности, прядут паутину связей между собой и вещами; в дрожи этой паутины — наслаждение.

Побуждения познающего ума внеразумны. Зов познания, как и «зов пола», идет из области бессознательного. Его истоки можно проследить, с некоторым усилием, но противиться ему нельзя. Никто не может сказать: «Ищу познания, потому что так решил!» Не может и остановиться по желанию, как всякий, кем движет страсть. «Познание есть великая и опасная любовь». Любые «цели» в этой области — самооправдание разума; они придуманы задним числом. Яркий пример — поведение ученых-атеистов. Если все низачем — бессмысленно и познание. Однако и посреди мнимо бессмысленного мира сидит ученый. Почему? Потому что язвящее беспокойство, то самое вожделение ума — сильнее, первичнее разумных доводов. Богатство жизни — от способности вожделеть; нет ненасытного алкания — нет полноты бытия; так во всем: в мысли, в чувстве…

При всех общих чертах умственного труда второго и первого рода — их судьба в наши дни различна. Умственный труд второго рода все более уступает первому. Разве же это плохо? Науку и «счастье всего человечества» еще недавно связывали, да и сейчас многие связывают. Наука кормит и греет; «глубокие» истины никого еще не сделали богаче…. Да и творчество, занятое познанием человека, можно объявить просто болезненным признаком, вроде жара при гриппе. Чем личность здоровее (говорит наша заботливая эпоха), тем меньше у нее поводов к самопознанию, исправлению, поискам внутреннего света. В таком случае кошка поэта благополучней, чем сам поэт… Впрочем, не стоит преувеличивать «здоровье» личности, которую выращивает современность. Не столь высоко ее развитие, как ограничены потребности; не так она выросла, как научилась метить пониже…

Назрел, кроме того, вопрос: растет ли сумма счастья вместе с ростом материального благополучия, которому служит, по общему признанию, умственный труд, направленный на внешние вещи? Ответ известен: временно, до известного предела, пока богатство и спокойствие принимаются как благо, но не последняя цель. Затем Провидению делается безразлично, карать сытое или голодное человечество; богатых, пожалуй, оно бьет больнее… Да и отказ от «глубоких» истин, при всей их практической «неприменимости», не проходит даром. Человека начинают «изучать», подобно какой-нибудь молекуле или туманности, а значит, окончательно перестают понимать.