Глава 1

Я сидел в своём кабинете, держа перед собой тот самый обгоревший с одного края клочок бумаги, и в который уже раз перечитывал корявые, выведенные сажей буквы, пытаясь извлечь из них хоть какую-то зацепку, помимо самой угрозы.

«Заказывай у Митрича табличку, доктор».

Эта фраза, при всей своей зловещей прямоте, несла в себе и нечто иное — куда более тревожное для меня, чем сама угроза смерти. Митрич делал надгробные таблички для больничного кладбища сам, вырезая имена на небольших деревянных дощечках, — незатейливое, почти домашнее ремесло, о котором за пределами наших стен попросту некому было знать. Ни в городе, ни в губернии, ни даже среди ближайших деревень никто не имел ни малейшего представления о том, что хозяйственные таблички на наших скромных могилах — дело рук именно старого дворника, а не заказ у какого-нибудь городского резчика.

Значит, тот, кто вывел эти слова, бывал здесь. Знал внутренний быт лечебницы достаточно хорошо, чтобы обронить подобную, казалось бы, мелкую, но безошибочно узнаваемую деталь.

Я отложил записку и принялся расхаживать по кабинету, выстраивая в голове круг возможных подозреваемых с той же методичностью, с какой прежде выстраивал дифференциальный диагноз у сложного пациента.

Пациенты отпадали почти сразу — и это было первое, в чём я убедился ещё утром. Никто из них не покидал пределов лечебницы без сопровождения, а уж тем более не мог самостоятельно, незамеченным, добраться до Берёзовки, прожить там четыре дня в сарае Фрола, выдавая себя за городского племянника, а затем вернуться обратно и оставить записку под кустом у сгоревшей стены — вернуться незамеченным, не вызвав ни малейшего переполоха среди санитаров, обязанных вести учёт каждого обитателя палат. Даже самые спокойные, самые доверенные из них, вроде Ивана, прежде чем его выписали, находились под постоянным, хоть и необременительным присмотром.

А что, если дело вовсе не в нынешнем персонале? Что, если записку оставил кто-то из прежних пациентов — тех, кого Кляйн когда-то выписывал, а значит, тоже был осведомлён о внутреннем быте лечебницы, включая и скромное ремесло Митрича?

Мысль эта показалась мне поначалу столь же тревожной, сколь и правдоподобной. Человек, проведший здесь долгие месяцы или даже годы, вполне мог затаить обиду — на лечебницу как таковую, на систему, искалечившую его жизнь, а вовсе не лично на меня.

Ведь и запаски предназначалась не мне лично. «Доктор» — это ведь мог быть и Кляйн…

А ведь если автором записки был кто-то из давних, выписанных ещё при Кляйне пациентов, логичнее было бы ожидать угрозы в адрес именно Кляйна — человека, чьими руками, по сути, и творились все те жестокости, что я так старательно теперь искоренял.

Я спустился в кабинет, где всё ещё хранились прежние архивы лечебницы, доставшиеся мне в наследство от Кляйна, — пухлые, пропылившиеся папки с историями болезни, записями о поступлении и, что было мне нужнее всего сейчас, скупыми, редкими пометками о выписке.

Несколько часов кропотливого, утомительного разбора этих бумаг принесли результат, поразивший меня едва ли не сильнее, чем сама угрожающая записка.

За последние пять лет, судя по документам, Кляйн не выписал из лечебницы ни единого пациента. Ни одного. Поступления были — регулярные, частые, порой по два-три человека в месяц, — но выписки отсутствовали напрочь, за единственным печальным исключением смертей, аккуратно, хотя и без малейшего сочувствия, зафиксированных в тех же папках.

Я медленно закрыл последнюю, уже выцветшую от времени папку, чувствуя, как к горлу подкатывает тяжёлый, горький ком. Вот она, истинная, неприкрытая суть этого места при прежнем хозяине — не лечебница в подлинном смысле слова, а именно то, о чём с такой простодушной прямотой говорила мне когда-то Людмила Павловна: учреждение, откуда единственным путём наружу считалось кладбище за садом.

Версия о мстительном бывшем пациенте отпадала сама собой — просто потому, что таких пациентов, способных дожить до свободы и затаить обиду на новые порядки, за последние годы существования лечебницы попросту не существовало.

Значит, искать предателя следовало не в прошлом, а в настоящем — среди тех, кто окружал меня здесь и сейчас, день за днём, с привычными, будничными лицами, за которыми, быть может, пряталось нечто куда более зловещее, чем я готов был до сих пор предположить.

Оставались, стало быть, те, кто имел свободу передвижения, — персонал.

Я мысленно перебрал всех, одного за другим.

Людмила Павловна — немыслимо, абсурдно даже на мгновение задерживаться на этой мысли. Слишком много она сделала, слишком многим рисковала ради лечебницы и ради меня самого, чтобы заподозрить в ней хоть каплю злого умысла.

Митрич — тем более нелепо, учитывая, что именно его ремесло упоминалось в самой записке с такой издевательской прямотой, будто кто-то намеренно глумился над его памятью, зная, что старик менее всего заслуживает подобного подозрения.

Прохор, Никита, Степан, молодой Гриша — санитары, которых я знал уже достаточно хорошо, видел их каждодневный, зачастую самоотверженный труд во время тушения пожара, во время переселения пациентов, во время бессонных ночей ухода за обожжёнными. Трудно, невыносимо трудно было представить любого из них способным на столь хладнокровное предательство.

И всё же кто-то из них — или некто, кого я по неосторожности упустил из виду, — должен был знать о табличках Митрича. Должен был иметь свободный доступ к территории, возможность отлучиться на несколько дней, не вызвав немедленных расспросов.

Я остановился у окна, глядя на серый, промозглый двор, где Прохор как раз пересекал пространство между флигелем и главным корпусом, неся на плече охапку дров.

Кто из них в последние недели отлучался из лечебницы под тем или иным предлогом? Кто имел хоть малейшую причину — или хоть малейшую возможность — быть завербованным теми людьми, что искали Воронцова, или, быть может, самим Добролюбовым, желающим поквитаться со мной за публичное унижение?

Я понял, что одними размышлениями здесь не обойтись. Нужно было действовать методично, расспросить каждого, сверить, кто и когда отлучался за последний месяц, — провести, по сути, то же самое расследование, какое вёл бы опытный следователь, только без привычных мне в прошлой жизни инструментов вроде фотографий, отпечатков пальцев или хотя бы телефонного звонка для проверки алиби.

Я сел обратно за стол, придвинул к себе чистый лист бумаги и, обмакнув перо в чернильницу, начал методично выписывать имена всех, кто служил в лечебнице, — санитаров, кухарок, конюха, — рядом с каждым именем оставляя место для заметок: кто и когда в последнее время отсутствовал на территории дольше обычного.

Список этот, я понимал уже тогда, станет моим единственным, хотя и весьма шатким, ориентиром в поисках предателя, затаившегося где-то среди тех, кого я до сих пор привык считать своими.

А еще нужны были люди. Не санитары, привычные к уходу за больными, а те, кто способен при необходимости постоять за лечебницу физически, — и я, решившись наконец на это, отправился искать Митрича.

— Нужна охрана, — сказал я ему прямо, застав старика за починкой изгороди. — Двое крепких мужчин, которым можно доверять. На постоянной основе, покуда не разберёмся, что происходит.

Митрич выслушал меня, задумчиво теребя бороду, а затем кивнул.

— Есть такие, барин, — сказал он. — Ребята из нашей же деревни, Фёдор да Егор, братья двоюродные. Оба крепкие, честные, непьющие, я их сызмальства знаю, отцов ещё их знал. На заработки часто ходят, лишний рубль им не помешает, да и за правое дело постоять не откажутся — не из пугливых.

— Доверенные? — переспросил я.

— Как самому себе доверяю, — твёрдо сказал Митрич. — За них ручаюсь.

— Тогда зови их, — сказал я. — Чем скорее, тем лучше. В найм.

Людмила Павловна, узнав об этом решении в тот же вечер, за ужином, тяжело вздохнула, откладывая ложку.

— Андрей Геннадьевич, — сказала она, — дело, конечно, нужное, не спорю, да только чем же мы им платить станем? У нас и так в казне после пожара всё по нитке собрано, едва на еду да на солому хватило, а теперь ещё и жалованье двум лишним людям…

— Деньги будут, — улыбнувшись, сказал я. — У меня есть план.

Она посмотрела на меня с явным сомнением, но расспрашивать дальше не стала, слишком привыкнув за последний месяц к тому, что планы мои, сколь бы безрассудными они ни казались поначалу, порой всё же приносили плоды.

После ужина я заперся в кабинете, зажёг свечу и, придвинув к себе чистый лист плотной канцелярской бумаги, принялся составлять письмо — тщательно, взвешивая каждое слово, зная, что от убедительности этого прошения будет зависеть куда больше, чем простое жалованье для двух новых сторожей.

«В Губернскую Земскую Управу, — старательно вывел я, — от исполняющего обязанности главного врача Светлогорской психиатрической лечебницы доктора А. Г. Разумова.

Чрезвычайное прошение.

Довожу до сведения Управы, что в результате пожара, случившегося в ночь на 10 число сего месяца, женское крыло лечебницы понесло значительный урон, повлёкший за собой необходимость экстренного ремонта повреждённых строений, а также переуплотнение оставшихся палат сверх допустимых санитарных норм. С наступлением холодов означенное положение грозит обернуться подлинным бедствием для призреваемых, лишённых достаточного крова и тепла.

В связи с вышеизложенным покорнейше прошу Управу рассмотреть возможность экстренного ассигнования средств на следующие неотложные нужды: закупку строительных материалов для окончательного восстановления пострадавшего крыла, закупку дров в количестве, достаточном для отопления всех помещений в течение предстоящей зимы, а также содержание дополнительного обслуживающего персонала, необходимого для обеспечения должного порядка и безопасности заведения в условиях возросшей нагрузки».

Я остановился, перечитывая написанное, и невольно усмехнулся горькой, но от того не менее практичной уловке, к которой прибегал, — «дополнительный обслуживающий персонал» звучало куда благонадёжнее и понятнее любому земскому чиновнику, чем «охрана от неизвестных злоумышленников, угрожающих моей жизни». Пусть Фёдор и Егор официально числятся истопниками или сторожами хозяйственного двора — жалованье им от этого платить легче не станет, но хотя бы появится законное основание для подобных расходов, которое не вызовет ненужных вопросов у чиновников, никогда не отличавшихся излишним сочувствием к обстоятельствам, выходящим за рамки привычных канцелярских формулировок.

Я обмакнул перо снова и, не позволяя себе больше ни малейшего промедления, продолжил выводить строки прошения. Понимал, что от ответа Управы теперь будет зависеть не только тепло в палатах предстоящей зимой, но и нечто куда более насущное: сама возможность защитить тех, кто доверил мне свою жизнь, от опасности, чьи истинные масштабы я только начинал постигать.

Второе письмо потребовало от меня совершенно иного подхода, чем сухое, канцелярское прошение в земство.

Усевшись за него, я невольно улыбнулся собственному замыслу, ощущая себя почти заговорщиком, вооружённым знаниями, недоступными никому в этом веке.

В прежней, будущей жизни мне доводилось читать достаточно о психологии рекламы, о том, как правильно сформулированное объявление способно затронуть именно те струны тревоги и надежды, что заставляют состоятельного человека раскошелиться без долгих раздумий. А уж в чём-чём, а в тревогах зажиточного дворянства и купечества этого века недостатка не было — меланхолия, сплин, нервическое расстройство, тайная, тщательно скрываемая от посторонних глаз пагубная привязанность к вину или, что было ещё опаснее и куда распространённее, чем принято было признавать вслух, к морфию.

Вот на этом я и хотел заработать.

Я обмакнул перо и начал составлять объявление, тщательно взвешивая каждое слово.

«Лечебница для нервных и душевных расстройств, — вывел я, — предлагает полный курс восстановительного лечения по новейшим европейским методам для особ, страдающих меланхолией, нервическим истощением, а равно и от иных слабостей, требующих деликатного, конфиденциального подхода».

Я остановился, обдумывая следующую фразу. Ключевым должно было стать именно это — конфиденциальность, то, чего так отчаянно жаждали состоятельные семейства, стремящиеся избавить своих близких от пагубной привычки, не предавая огласке самого факта подобной слабости.

«Полная анонимность гарантируется, — продолжил я писать. — Пациенты принимаются под вымышленными именами, без оповещения родственников, знакомых или местного общества. Уединённое расположение заведения, вдали от городского шума и любопытных глаз, способствует скорейшему восстановлению душевного покоя».

Далее следовало указать нечто, что отличало бы моё предложение от прочих, уже существующих — если таковые вообще имелись в губернии — подобных заведений.

«Лечение проводится по методам, основанным на последних достижениях европейской и отечественной медицины, — продолжил я, позволяя себе лёгкое, но вполне оправданное преувеличение, — включая режим строгого, но гуманного содержания, без применения насильственных мер, под постоянным наблюдением опытного врача с университетским образованием».

Я перечитал написанное. В голове моей тут же выстроилась практическая, насущная мысль: подобное объявление непременно должно было заканчиваться указанием стоимости — и стоимость эта должна была быть достаточно высокой, чтобы отсечь всех, кроме по-настоящему состоятельных клиентов, но не настолько заоблачной, чтобы отпугнуть их вовсе.

Закончив с черновиком, я откинулся на спинку стула, и первое, пьянящее воодушевление от удачно составленного текста тут же сменилось куда более трезвым, отрезвляющим расчётом.

Даже если это объявление появится в ближайшем номере губернских ведомостей, даже если найдётся желающий откликнуться немедленно, — реальные деньги от подобного предприятия начнут поступать лишь спустя недели, а то и месяцы. Нужно было время, чтобы объявление заметили, чтобы кто-то решился, чтобы переговоры и устройство нового, тайного пациента состоялись по всем правилам деликатности, которые я сам же и обещал в этом тексте.

А время, судя по обгоревшей записке, лежавшей теперь в запертом ящике моего стола, было именно тем, чего мне отчаянно не хватало.

Я отложил перо, потирая виски, и заставил себя признать очевидное: нужен был иной, куда более быстрый источник средств — не долгосрочное, пусть и перспективное предприятие, а немедленная, ощутимая сумма, способная хоть на первое время покрыть расходы на охрану, на материалы, на всё то, чего требовала нынешняя, опасная обстановка.

Единственным активом, которым я реально располагал здесь и сейчас, было само здание лечебницы — его земля, его постройки, пусть и обременённые недавним пожаром, но всё же представлявшие собой вполне реальную, оценимую ценность.

Заложить лечебницу? Взять ссуду под залог самого здания в Дворянском или Купеческом банке губернского города?

Мысль эта отдавала таким риском, что у меня невольно похолодело внутри, стоило мне додумать её до конца. Если дело с анонимным лечением не заладится, если доходы не покроют взятую ссуду в срок, — банк, не церемонясь, отберёт здание за долги, и тогда не станет ни лечебницы, ни крова для десятков людей, доверивших мне свои жизни.

Но, глядя на угрожающую записку, запертую в ящике стола, я понимал: промедление сейчас грозило куда более скорой и неотвратимой катастрофой, чем любой финансовый риск.

Я придвинул к себе новый лист бумаги и принялся составлять третье за этот вечер письмо — на этот раз адресованное управляющему губернского Дворянского банка.

«Самое важное, — подумал я. — И самое рискованное».