Там, где люди не знают о наступлении весны, а горячие ванны покрываются коркой льда прямо на глазах, где ночным растениям не хватает солнца, а бумага вечно остается белой, где на фотографиях никогда не видно людей, и вся реальность кажется сном и мистификацией, найдется место каждому кошмару и каждому отщепенцу.

И да будут линии на простынях, и чаши, вырезанные дождями из камней, да будет холодеть и биться фарфор, да разнесется над туманными горами испуганный тигриный рык, да будет вечно горяча вода, что бьет из-под камней.

Здесь люди бальзамируют цветы и давят из них жизнь и яды, оставляя лишь холодный воздух за трещинами ширм, здесь мясо обливают кипятком, а набросок навсегда остается лишь в карандаше. Здесь плитка шоколада идет с оттиском стены кирпичной, а слово ненаписанное никогда не будет ни сказанным, ни услышанным.

Сказитель надевает очки, чтобы лучше рассмотреть склон, на который он уже точно подняться не в силах. Склон велик и хорош собою, как белый мятый рукав рубахи, как благородная плесень на зрелом сыре, как рубанком обработанная гнилая древесина, как вишня, что продолжала, смытая и утопленная, питаться морской водой. Эмаль блестит зубная: пред глазами сказителя не только ужасы грядущие, но и уже давно прошедшие. Пред глазами сказителя мелькают дым серый и дым белый, люди тонущие и люди утопающие, стремящиеся к спасению и уже приближающиеся к небесной глазури, злые и смиренные, сбитые в кучки, брошенные всеми, пережившие стрельбу из семидесяти семи пушек фрегата и другие. Устрицами с послевкусием почивших будут потчивать остальных. Закрой плотно крышку бурного моря и не открывай больше во век.

Конец ознакомительного фрагмента.