Посвящаю эту книгу своим родителям, которые поддерживали меня даже тогда, когда я вела себя как полная «творческая личность».

Если историю рассказывает главный герой, это всегда как-то успокаивает, да? Ну типа с ним точно не случилось ничего по-настоящему страшного, раз вот он – сидит, воспоминаниями с тобой делится.

Но мы никогда не знаем, кто на самом деле рассказывает нам эту историю, а главное, где он сейчас находится. Некоторые вот вообще не находятся. Никогда.

© Ларина Т., 2026

© Оформление серии. АО «Издательство «Детская литература», 2026

Глава первая,
в которой трындят, страдают и даже пишут стихи

Аня

Сначала все вообще было хорошо. Сначала я еще не родилась. И не успела наделать глупостей. А потом как началось… И вот, к тринадцати годам – пожалуйста, дурацкие стихи, дурацкие ситуации, дурацкое разбитое сердце. Сейчас расскажу, чего уж там. Позориться так позориться.

 
В лесу стоит избушка.
В избушке спит старушка.
Старушка много лет
Ждет гостя на обед.
Придешь – не будешь рад.
Дороги нет назад.
 

Я фыркнула. Сочинится же ерунда такая! Надо совсем другое. Про чудесную школу и любимых учителей… Если я и завтра стишок не принесу, «любимая» Юлия Анатольевна мне лично голову открутит.

Я нарисовала в блокноте открученную голову. На листочке в клеточку уже красовались треугольные елки и схематичный домик – та самая избушка. Голова получилась лохматая и почему-то очень довольная. Она катилась прочь от избушки и ухмылялась во весь рот. «Я от бабушки ушел», – тут же всплыло в памяти. Я снова фыркнула. М-да… Не девочка, а лошадь Пржевальского какая-то. Нужно взять себя в руки. А руки в ноги… Так, стоп! Аня, соберись! И не вздумай рисовать лошадь. Давай – последний звонок, школа, одноклассники…

«Наша школа – просто класс!» – неуверенно вывела я рядом с открученной головой. Посмотрела в потолок, немного погрызла кончик ручки. «Доведет до ручки нас!» – закончила я, так и не задействовав голову. Ни свою собственную, ни эту, уже открученную. И захлопнула блокнот.

Вот скажите, пожалуйста, кто вообще придумал такие задания давать? Подумаешь, ну заняла я первое место в районном литературном конкурсе. И что теперь? А я знаю – что! Теперь меня всю жизнь будут заставлять писать кошмарные стихи про «нашу прекрасную школу», «лучший институт» и «самую чудесную работу»! А на конкурс тот, между прочим, стихи даже не я отправляла, а Ниноколавна, наша библиотекарша. Вот сама бы и отдувалась… И вообще! Я писала про любовь, а не про вот это вот все…

Ой, не к месту вспомнилось… И так каждый раз! Каждый раз, когда вспоминаю о стихах, которые месяц назад сдуру показала Ниноколавне, сквозь землю от стыда провалиться готова. Лучше уж про «любимую школу» писать, чем такое. Как там было? «Мне кажется, что я тебя люблю»? Брр! И главное – кому! Кому я всю эту ерунду посвятила? Позорище!

Я снова раскрыла блокнот. Конечно, все позорные страницы давно были из него вырваны, и о моей вечной любви к Кириллу М. не напоминало ничего, кроме диплома «За лучшее лирическое стихотворение среди авторов в возрастной группе от 10 до 14 лет». Мне тринадцать, и ни в какую любовь я больше не верю. Все, хватит.

Нужно дописать уже эти злосчастные стихи к последнему звонку и забыть все это как страшный сон. Впереди целых три месяца. Три месяца тепла и свободы. За это время я три раза сменю прическу, два раза покроюсь шикарным загаром (потому что после первого обязательно облезу), один раз похудею (хотя мама говорит, что дальше уже некуда) и окончательно, бесповоротно – навсегда – забуду всяческих Кириллов. Пусть он потом в сентябре локти кусает.

Я попыталась извернуться и укусить себя за локоть. Сначала за правый, потом за левый. Не получилось. Вот! А у Кирилла получится. У него всегда все получается.

Зато я стихи пишу! И рисую. И вообще…

– Придешь – не будешь рад. Дороги нет назад, – выразительно продекламировала я. И даже пальцем кому-то погрозила для пущего эффекта.

Вообще звучит и правда страшновато. Ритм получился такой простенький, веселый, а смысл… Интересно, почему в голову лезет лес какой-то, старушки какие-то спящие? Лето я точно проведу в городе. Дачи у нас никогда не было, от поездки в лагерь я сама отказалась. Мама и не настаивала – тоже все эти коллективные путешествия в детстве терпеть не могла. Только ее, в отличие от меня, никто не спрашивал. Поэтому меня мама спрашивает всегда и выбор мой уважает. Вот я и выбрала сидеть в городе – в полном покое и с человеческим Интернетом. Загорать буду на городском пляже, гулять – в Городском парке. Он, кстати, постепенно переходит в тот самый лес, который мне «в голову лезет». Хм… Нет, все равно странно… Старушек знакомых у меня точно нет. Не считать же за старушку школьную библиотекаршу Ниноколавну, Нину Николаевну то есть. Я хихикнула, представив благообразную пожилую даму в покосившейся деревянной избе посреди бурелома. На Ниноколавне почему-то был пестрый сарафан, на избе – густой мох, а на буреломе… На буреломе ничего не было – в нем моя фантазия и застряла. К слову, о фантазии. Надо будет Ниноколавне эти стихи – про избушку – тоже отнести. Пусть знает, что ее любимица Анна Лебедева – поэт разносторонний и на теме невзаимной любви не зацикливается. Кстати…

«„Люблю тебя, родная школа!“ – скажу я честно без прикола», – быстро записала я. Все! Нормальная концовка! Сойдет. Бодренько так, живенько. Юлии Анатольевне понравится. Она у нас типа современная, пытается быть на одной волне с молодежью. Ага. А дурацкие стихи к дурацкому празднику все равно писать заставляет.

Я с чистой совестью захлопнула блокнот, повернулась к ноуту и нехотя открыла страницу с домашними заданиями в личном кабинете. Ладно уж задания, но там… Там, на самом видном месте, красовалась эта ненавистная фамилия.

Дело в том, что на самом деле никакая я не Анна Лебедева. Я – Анна Гусева. Угу, тоже большая водоплавающая птица. Но, согласитесь, есть разница – Гусевой быть или Лебедевой? Хуже Гусевой может быть только Уткина какая-нибудь. А я, между прочим, писателем стать хочу. Ну или журналистом в крайнем случае. В этом деле имя – ужасно важная штука! Папа, правда, утверждает, что знает целую телеведущую с фамилией Гусева. Так это еще хуже! Во-первых, кто этот телевизор сейчас вообще смотрит? Неизвестно еще, что там за ведущие такие. А во-вторых, второй я точно не буду! Поэтому свои стихи и рассказы давно уже подписываю красиво: «Анна Лебедева». А еще через год получу наконец паспорт и смогу официально поменять фамилию. Родители, между прочим, не против. «Можешь хоть Таракановой назваться, если к тому моменту не отрастишь мозги и не поймешь, какая все это чушь», – говорит папа. «Меняй-меняй, будем всем рассказывать, что в капусте тебя нашли и приютили из жалости. Или нет… Украли у цыган. Вместе с фамилией», – хихикает мама. Я, конечно, понимаю, что все это чушь, а точнее, сарказм. Ну и ладно! Посмотрим, как они смеяться будут, когда я это разрешение им через год припомню. А я припомню. Память у меня хорошая, а имя… Имя – это важно! Особенно для творческой личности и медийной персоны.

Вот Варьке, моей лучшей подруге, повезло. Ей от мамы досталось дико красивое имя: Варвара Александровская. Звучит! С таким именем хоть сразу в Большой театр иди. Танцевать там или петь…

Правда, Варька ни танцевать, ни петь не собирается.

А мать и вовсе зовет ее Варежкой. Ага. Я когда в первый раз услышала, полчаса, наверное, ржала. Надо же – Варежка! Хотя Варьке это имя почему-то идет.

А ее мама-писательница могла и похуже чего нафантазировать. Не удивлюсь, если она вообще родила дочь, только потому что смешное имя придумала, но ни одной книжной героине оно так и не подошло.

Вот и пришлось «сочинять» Варьку. Варежку, точнее.

* * *

С домашкой я проковырялась до вечера. Хотя, если честно, больше смотрела всякое в Интернете. В конце концов такую шикарную картинку нашла! С избушкой и огромными елками на фоне. Как будто специально для меня рисовали! Для того стихотворения. Называлась картинка странно: «Куда?», что ли… «Куды?», «Кудо?»… Как-то так. Только без вопросительного знака. Я, когда к себе сохраняла, переназвала, конечно – «Избш111» – куда лучше философских вопросов.

Ночью мне снился лес. Сначала нарисованный – вот прямо карандашом – на клетчатом фоне из блокнота, а потом настоящий, еловый. Настоящие деревья медленно проступили из нарисованных и окружили меня со всех сторон. Я стояла босиком на пружинистой, усыпанной сухими иголками земле и прижимала к себе огромный красный карандаш. Он был такой здоровенный, что напоминал копье. Я так и замерла – вцепившись в копье-карандаш и растерянно оглядываясь по сторонам. Было совсем не страшно. Просто… необычно.

«Интересно, избушка тоже тут будет?» – подумала я и тут же увидела избушку. Бревенчатый домик виднелся в просветах между еловыми лапами.

«Придешь – не будешь рад. Дороги нет назад», – пронеслось в голове. А мне еще стишок Юлии Анатольевне сдавать. И домашку я зря, что ли, делала? И вообще, у меня в городе дел полно. Не пойду никуда. Я демонстративно отвернулась от домика. Что-то сначала затрещало, а потом истошно заверещало за спиной.

«Куд-куда-куд-куда?!» – интересовалась гигантская курица. И кажется, ломилась сквозь лес вслед за мной.

Телефон подпрыгивал на тумбочке, издавая жуткие звуки и требуя сейчас же отключить будильник, а не то… Не то он на пол спрыгнет и под ковер уползет! Комнату заливал беспощадный солнечный свет. Наверное, все-таки нужно послушать маму и повесить шторы… Но как же тогда вид из окна? Да и само окно. Безо всяких дурацких тряпочек оно казалось мне настоящей картиной – огромный голубой (а вечером – темно-синий) квадрат на фоне ярко-желтой стены… Красотища же! Так что о шторах я вспоминала только по утрам. Вот сейчас вспомнила.

За окном у меня – небо. И солнце. И деревья. Не настоящий лес, разумеется, просто парк. Настоящий лес начинается дальше, парк постепенно переходит в него, дичает. Из окна этого, конечно, не видно, но я отлично все представляю. Вообще, нам ужасно повезло с домом – живем буквально на границе маленького города и огромного парка! И дом нормальный – современная многоэтажка с лифтом. Мне есть с чем сравнивать: совсем рядом стоят эти забавные двухэтажные домики… Папа их почему-то «немецкими» называет. Смотрятся они, конечно, прикольно, колоритно. Но как в таком жить?