Л.

Касаткин увидел его впервые только на третий день.

До этого фамилия фигурировала исключительно в системных уведомлениях, некоторых служебных согласованиях и пометках с высшим приоритетом доступа. Само его присутствие ощущалось как изменение давления в помещении, а не как появление человека.

Кабинет находился в старой административной части северного сектора, куда давно уже почти никто не заходил без отдельного вызова. Дверь открылась сразу.

Л., встретивший Касаткина, оказался значительно старше, чем тот ожидал. Невысокий, худощавого телосложения, с безупречной выправкой и лицом человека, который привык говорить только о вещах, имеющих последствия. Волосы у него были редкие и совершенно седые. Особенно тревожное впечатление производили глаза — холодные и почти неподвижные. Они не выглядели ни злыми, ни уставшими. Скорее создавалось ощущение, что их обладатель давно перестал удивляться чему-либо.

На столе не было почти ничего, кроме бумажной папки и тяжёлой стеклянной пепельницы без следов использования.

— Касаткин? — спокойно уточнил он, хотя очевидно прекрасно знал, кто перед ним.

Тот кивнул.

Л. жестом предложил сесть.

— Должен признаться, — сказал он после короткой паузы, — Вы доставили комплексу довольно необычные трое суток.

Тон у него был тихий и на удивление вежливый. Такие люди, как успел заметить Касаткин, почти никогда не повышали голос именно потому, что не нуждались в этом.

Несколько секунд Л. молча листал какие-то бумаги.

— Знаете, что меня беспокоит больше всего? — наконец спросил он.

— Перегрев северного контура?

— Нет. Перегрев — это техническая проблема. Техника ломается постоянно. Именно поэтому вас здесь так много.

Касаткин промолчал.

Л. аккуратно закрыл папку.

— Меня беспокоит другое. Почему ваша система начала задавать вопросы, которых ей задавать не полагалось.

С улицы доносились заливистые трели птиц.

— Мы всё ещё анализируем причины отклонения, — осторожно сказал Касаткин.

Он понял, что перед ним человек, который давно привык сообщать плохие новости спокойным тоном.

— У вас осталось двое суток. Нужно, чтобы северный контур стабильно работал к моменту передачи проекта.

— Передачи кому?

— Вам не нужен ответ на этот вопрос. Может плохо сказаться на качестве сна, Касаткин. И ещё Вы должны знать следующее. Если справитесь — то на особую благодарность не рассчитывайте, а если начнутся неприятности, то помощи не дождётесь. Вас это устраивает?

Касаткин кивнул.

— Успехов.

Внеплановый визит

Пчела-дрон B-12 влетела в помещение вместе с июльским воздухом, пропитанным пылью, запахом листвы и раскалённого асфальта. На одном из тонких стабилизаторов застряла пушинка тополя. Пчела некоторое время безуспешно пыталась избавиться от неё.

В секторе 913 климатическая система уже несколько лет работала нестабильно и Мария Ивановна по привычке открывала узкое боковое окно во время душных летних дней.

Потолочные вентиляторы из эпохи 90-х вращались с такой скоростью, будто не охлаждали помещение, а просто по привычке продолжали существовать вместе с архивом, как добрые соседи по дачному участку.

Дрон замедлил ход. Система автоматически снизила скорость полёта: ветхие документы плохо переносили резкие воздушные потоки.

Сектор 913 считался малозначительным. Здесь хранились дореволюционные инженерные журналы, рукописные расчёты, учебники, технические ведомости и папки, которые центральная система давно признала не представляющими вычислительной ценности.

Микродрон B класса создавался для работы в бумажной среде. Он распознавал выцветающие чернила, грибковые повреждения, остатки клея, деформацию страниц и архивную пыль. Система утверждала, что B-12 способен реконструировать текст даже при значительной утрате текстового слоя документа с низкой степенью сохранности. Система была обучена восстанавливать карандашные пометки, следы стёртых вычислений, слабые отпечатки чернильного давления и даже остаточную структуру текста на повреждённых участках бумаги.

Вдоль внешнего кольца располагались двадцать восемь микросенсоров: тепловых, оптических, пылевых, химических, а также датчики остаточной влажности.

B-12 была связана с Центром через распределённую сеть промежуточных ретрансляторов. Полученные данные формировались и передавались автоматически.

Четыре стабилизатора удерживали её в воздухе с точностью до полутора миллиметров. Во время сканирования она выпускала тонкий луч холодного света, напоминавший иглу.

Пчела двигалась между стеллажами почти бесшумно.

Вдруг сверху что-то мягко упало. Пчела мгновенно ушла в вертикаль.

Сенсоры зафиксировали тепловой объект, подозрительную биологическую активность, повышенное содержание шерсти в воздухе и слабое низкочастотное урчание.

С живыми биологическими объектами система взаимодействовать не предполагала. B-12 на несколько секунд зависла на месте, не принимая решения.

Избыточные связи

Первые сбои Северного контура никто не воспринял всерьёз, поскольку система считалась одной из самых устойчивых в стране. За последние шесть лет потери энергии удалось снизить почти на сорок процентов, аварийные перегрузки стали редкостью, а архитектуру сети неоднократно приводили как пример «идеальной адаптивной оптимизации».

Именно после этого всё начало вести себя странно. Перегревы возникали в участках, где их не должно было быть. Нагрузка оставалась минимальной. Температура — в пределах нормы. Распределение потоков — почти образцовым. Тем не менее отдельные узлы продолжали нагреваться так, словно система пыталась пропустить через них объём энергии, которого в сети просто не существовало.

На четвёртые сутки «Хронос» впервые самостоятельно изменил архитектуру Северного контура без запроса операторов и без аварийного протокола.

Он снова и снова пытался создать резервные связи, хотя вся современная архитектура строилась на противоположном принципе: никакой избыточности. Лишние контуры считались устаревшими ещё с середины прошлого века.

Сначала это сочли ошибкой самообучения. Потом — повреждением аналитического ядра. Позднее — последствиями перегрева.

За последние несколько недель «Хронос» уже трижды переписывал архитектуру распределения энергии без санкции операторов. А потом запросил доступ к архивному сектору 913. Никто из сотрудников толком не знал, что именно там хранится.

* * *

Касаткин вошёл на кухню уже под вечер. Последние несколько суток он почти не выходил из Центра. Спал урывками, держался на литрах кофе и всё чаще ловил себя на странном ощущении, что система начинает принимать решения быстрее, чем он успевает их осмыслить.

Над чашками медленно кружилась тонкая сервисная стрекоза L-4, поддерживавшая температуру напитков в пределах заданного диапазона.

На стене висела старая схема энергосети — ещё до полной перестройки архитектуры. Грачёв иногда специально включал её поверх новых моделей, чтобы раздражать коллег из соседнего отдела.

— Опять любуешься музейными экспонатами? — спросил Касаткин.

— А ты опять пришёл рассказывать, что идеальная система важнее живой?

Касаткин сделал глоток кофе и поморщился.

— Потери по Северному выросли на четыре процента.

— Ты видел последние логи «Хроноса»? — спросил Грачёв.

— Видел. Думаю, системе нужно обновить ограничения.

— Конечно. Когда что-то ведёт себя странно, вы всегда пытаетесь сделать это ещё более послушным.

Касаткин недобро посмотрел на него.

— Слушай, ты можешь хоть сейчас без своей инженерной романтики? Мы с две тысячи шестого строили архитектуру без лишних связей. Без мусора. Без дублирования. Без этих ваших «на всякий случай».

— Да. И в итоге получили сеть, которая впадает в истерику от малейшей перегрузки.

Грачёв подошёл к старой схеме на стене и некоторое время молча водил лазерной указкой по резервным линиям. Красные лучи дрожали на потемневшем пластике, словно сеть всё ещё пыталась удержать давно отменённую архитектуру.

— Знаешь, почему старые инженеры оставляли избыточные связи? — наконец спросил он.

Касаткин устало потёр глаза.

— Потому что у них не было нормальной аналитики, а вычислительные мощности были допотопными.

Грачёв усмехнулся, но спорить сразу не стал. Он поставил кружку на край стола и снова посмотрел на старую схему.

— Потому что они не верили в идеальные системы, — добавил он.

Касаткин рассмеялся.

— Какая красивая фраза. Ты бы ещё свечи возле серверной расставил.

— А ты попробуй хоть раз посмотреть не только на эффективность.

— Эффективность и есть смысл инженерии.

— Нет, — спокойно ответил Грачёв. — Смысл инженерии в том, чтобы всё не рухнуло ночью в минус тридцать три.

Обычно гул вентиляции в Центре не замечали. Но в моменты, когда усталость начинала наступать на психику как гусеничная техника, монотонный шум почему-то становился невыносимым.

Грачёв подошёл к окну. Во дворе отъезжал автомобиль сотрудницы столовой. Иногда он завидовал людям, способным ровно в восемнадцать ноль-ноль уходить домой и больше ни о чём не думать.

— Вот объясни мне одну вещь: почему все современные системы становятся умнее и одновременно капризнее?

Касаткин пожал плечами.

— Потому что люди перестали нормально обслуживать технику.

Грачёв усмехнулся.

— Нет. Потому что разработчики перестали делать надёжные вещи. Теперь главное, чтобы система постоянно демонстрировала заботу о пользователе. Раньше автомобиль мог двадцать лет ездить с половиной неисправностей и философским отношением владельца к техническому обслуживанию. Теперь ему нужен эмоциональный контакт, обновление прошивки и психологическая поддержка.

Касаткин неожиданно для себя расхохотался.

— Мой знакомый недавно не смог выехать с парковки, потому что машина решила, что он недостаточно отдохнул и слишком агрессивно вёл себя на трассе. Автомобиль стоимостью как крыло небольшого «Боинга» сообщил, что заботится о благополучии водителя и временно ограничивает поездки.

Грачёв покачал головой.

— Где-то ведь был тот момент, когда техника начала воспитывать человека.

* * *

И всё же Касаткин отправил запрос доступа в архивный сектор 913, не особенно рассчитывая получить быстрый ответ.

Вспомнив о том, что стоило бы хотя бы иногда нормально питаться, он извлёк из холодильника контейнер с индейкой и запечёнными овощами. Вдруг его рука, подносившая к губам кусок мяса, замерла в воздухе вместе с вилкой, и он с изумлением уставился на монитор.

Обычно внутренние разрешения подтверждались автоматически. Система проверяла уровень допуска, сверяла категорию проекта и открывала нужные сектора без участия человека. Поэтому появившееся на экране сообщение вызвало почти физическое ощущение неправильности:

«Сектор 913 переведён в режим ограниченного ручного сопровождения».

Ниже располагалась короткая приписка:

«Для получения доступа требуется подтверждение архивного куратора».

— Что значит ручного? — спросил Грачёв, заглядывая через плечо.

Касаткин не ответил.

Само словосочетание звучало почти архаично. Внутри комплекса, где даже транспортные маршруты и когнитивная нагрузка сотрудников регулировались автоматикой, ручное сопровождение воспринималось как керосиновая лампа в переговорной.