ГЛАВА 1. ПЛАВУЧИЙ ГОРОД

Арк-7 был чудом инженерной мысли и памятником человеческой наглости. Громада ржавого металла и прочного пластика, он скрипел и стонал на волнах, как старый, больной зверь. Официально – передовой автономный хаб. Местные же называли его проще, без иллюзий: Плот. И он держался не на сваях или понтонах, а на трёх вещах, которые не тонут даже в самой солёной воде: на металле обшивки, на страхе тех, кто жил в его утробе, и на долгах, что висели на каждом, как гири на щиколотках. Долгах, которые передавались по наследству, будто фамильная чахотка.

Мира знала этот Плот до последнего болта. Каждую скрипучую палубу нижних уровней, каждый тёмный проход, где можно было исчезнуть, каждый вентиляционный лаз, ведущий куда-то, но никогда – на свободу. Она была его частью, клеткой в его ржавом организме. Её миром были нижние кольца, где свет был тусклым желтоватым сиротой, где воздух густо пах медью масла, озоном от древней проводки и едкой ржавчиной, сочащейся по стенам. Здесь люди давно разучились мечтать о море, о земле, о солнце. Они занимались единственной доступной им магией: считали. Считали часы до смены, граммы пайка, проценты по долгу, шаги до ближайшего убежища. Арифметика выживания была их единственной священной книгой.

Сегодня на её груди, под потертым плащом, лежал свёрток. Тонкий, почти невесомый, гибкий – как молитва, шепчущаяся с тканью при каждом движении. И смертельно опасный, как правда, которую никто не хочет слышать. В нём была контрабанда для обитателей верхних палуб, тех, кто дышал фильтрованным воздухом и видел настоящие звёзды: чистые, девственные карты доступа, способные обмануть любой сканер на контроле. Поддельные имена, чтобы стереть чужие жизни и начать свои. И списки – сухие перечни, за которыми стояли судьбы, проданные за кредиты, чтобы чужие долги стали чуть меньше. Цифровая анатомия человеческой стоимости.

Сделка была простой, отточенной, как ритуал. Одна минута в глухом переулке у технического шлюза B-7. Минута – и её собственный, вгрызающийся в душу долг уменьшится на десять дней. Не десять дней существования. Десять дней жизни. Десять утренних пробуждений без немедленного укола паники. Это стоило любого риска.

Но тени у шлюза B-7 в тот вечер были неправильными. Слишком густыми, слишком квадратными. И они отделились от стены. Не покупатели. Трое. Форма Исполнителей – чёрные плащи, не колышащиеся даже на пронизывающем сквозняке, гладкие маски-зеркала, отражающие искажённый страх жертвы, и холодный блеск герба Арка на груди. Механистичная, бездушная точность. Один шагнул вперёд, и его шаг отозвался глухим эхом по металлическому полу. Рука в чёрной перчатке протянулась, требующе и не терпяще возражений.

Голос из-под маски был лишён тембра, отфильтрованный, словно исходящий не из горла, а из динамика. Всего одно слово:

– Контракт?

Мира почувствовала, как ледяная волна прокатывается по спине. Но она не опустила глаз. Вместо этого её губы растянулись в улыбку. Не ту, что от радости, а ту, что копировали люди её уровня – оскал, прикрытый кожей, улыбка для тех, кто уже занёс нож, но прячет его за спиной. В ней была вся её жизнь: дерзость отчаяния, насмешка над тем, чего уже не избежать.

– А если нет? – её собственный голос прозвучал на удивление спокойно, почти игриво.

Ответом был не голос. Ответом был резкий, окончательный хруст полимерных наручников на её запястьях. Звук, громче любого скрипа Плота. Звук, отсчитывающий последние секунды её старой жизни. Холодный ободок металла впился в кожу, и десять дней свободы испарились, как пар от дыхания в холодном воздухе нижних палуб.

ГЛАВА 2. СУД ДОЛГОВ

Путь на верхнюю палубу был стремительным и унизительным. Лифт, сверкающий стерильным блеском, унёс её из мира ржавых запахов в мир холодного воздуха, пахнущего озоном и антисептиком. Разница била по сознанию сильнее, чем удар. Здесь не было скрипа, гула машин или приглушённого гула жизни. Здесь царила тишина – искусственная, давящая, в которой отчётливо, почти физически, было слышно, как ломаются человеческие судьбы.

Суд проходил в помещении, больше похожем на стерильную лабораторию или на амфитеатр для показательных уроков анатомии. Ослепительный белый свет падал с потолка, не оставляя теней, словно стыдящихся происходящего. Стены были безупречно чисты, а в воздухе висела та самая тишина, где шелест синтетической ткани звучал как крик.

Мира стояла в центре зала на специальном круге, вписанном в пол. Он светился мягким голубоватым свечением, отмечая её не как подсудимую, а как объект. Каждый в зале – а там сидели лишь безликие клерки и пара таких же, как она, «единиц» под конвоем – понимал этот символ. Она перестала быть человеком. Она была цифрой. Суммой. Проблемой в бухгалтерском балансе Плота, которую предстояло решить.

Судья-Регистратор сидел за консолью, его лицо было скрыто полупрозрачным дисплеем с бегущими строками кода. Его голос, монотонный и лишённый всякой модуляции, казалось, исходил из самой вентиляции. Он не судил. Он констатировал, как диагноз неизлечимой болезни.

– Дело 7-89-Лейн. Нарушение Статей 15-Г и 47-В Закона о потоках. Незаконное перемещение материальных и нематериальных активов. Контрабанда. Попытка подрыва системной и экономической безопасности Арка. – Он делал микро-паузу, сканируя данные. – Совокупный прирост долговой нагрузки, включая штрафные санкции и компенсацию за износ следственных ресурсов, составляет: два стандартных годовых цикла и шесть месяцев. К исполнению немедленно.

Мира ощутила, как пол под её ногами словно стал жидким. Два с половиной года. Это был не срок. Это был приговор. Она заставила себя поднять подбородок, цепляясь за последние крохи дерзости.

– У меня нет таких лет, – её голос прозвучал хрипло, но громко, нарушая мёртвую тишину зала. – Мой долг был на десять дней. Это ошибка.

Дисплей перед судьей мигнул. Он даже не поднял головы, его пальцы бесшумно скользнули по сенсорной панели.

– Отрицательный баланс личного времени аннулирует право на субъективность. Дефицит покрывается активом. Если у вас нет лет, – голос оставался ровным, как плоская линия на мониторе жизнеобеспечения, – тогда у вас нет вас. Вступает в силу принудительный контракт категории «Омега». Работа на нужды города. До полной выплаты основной суммы и начисленных процентов.

Перед её глазами, в воздухе над кругом, материализовался голографический экран. Там, в строгих колонках, уже значилась её жизнь, преобразованная в данные:

ФАМИЛИЯ: ЛЕЙН

ИМЯ: МИРА

ИДЕНТ. КОД: 7-89-ГАММА

ТЕКУЩИЙ СТАТУС: АКТИВ. ДОЛГ: 912.5 дн.

НАЗНАЧЕНИЕ: ОЖИДАЕТ РАСПРЕДЕЛЕНИЯ

Её имя превратилось в строку. Её будущее – в отсчёт. Они пытались сломать её этими словами, этой бесчеловечной арифметикой, леденящим взглядом системы. Но Мира была рождена и выросла в мире, где слова были дешёвыми, а обещания – пустыми. Её ломал не приговор, а пустой желудок. А голод она научилась терпеть с детства. Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, и просто смотрела на эту строку, впитывая в себя холод цифр, превращая отчаяние в молчаливую, твёрдую злость.

Когда формальности закончились и безликие клерки покинули зал, наступила ещё более глубокая тишина. Мира думала, что осталась одна, ожидая конвоя. Но она ошиблась.

В глубине зала, у огромного иллюминатора, из которого открывался вид на бесконечное, равнодушное море, стоял человек. Он не был Регистратором. В его позе, в самом качестве его неподвижности, чувствовалась не бюрократическая, а физическая власть. На нём была чёрная форма ИСПОЛНИТЕЛЯ, но другого покроя – более строгая, без лишних деталей. От него, даже на расстоянии, словно веяло холодом – не температуры, а бездонной, спокойной пустоты. Это был Судья-Исполнитель. Каэль.

Он стоял, держа руки за спиной, и смотрел не на неё, а на горизонт, где небо сливалось с водой. Он смотрел так, будто это море и небо были его собственностью, временно сданной в аренду миру.

Не поворачиваясь, он заговорил. Его голос был низким, тихим, но каждое слово падало в тишину, как камень в колодец.

– Мира Лейн. Седьмой нижний сектор. Сирота по квоте. Тринадцать задокументированных нарушений, семь – предположительных. – Он наконец медленно обернулся. Его лицо было жестким, а глаза – светлыми, как лёд на глубине. В них не было ни тепла, ни любопытства. Был лишь расчёт. – У вас хорошие навыки. Выживание. Скрытность. Находчивость. Редкий ресурс.

Мира, всё ещё скованная наручниками, из которых теперь торчали тонкие фаловые тросы, будто поводок, фыркнула.

– У меня плохая удача. Вот и все навыки.

Каэль не улыбнулся. Он сделал шаг ближе, и воздух вокруг словно стал плотнее.

– Удача, – произнёс он отчётливо, – это не случайность. Удача – это форма дисциплины. Умение видеть закономерности там, где другие видят хаос. Вы её не проявили. Поэтому вы здесь.

Он замолчал, дав ей прочувствовать тяжесть этих слов. А затем произнёс то слово, от которого у стражей у дверей, казалось, застыла кровь в жилах. Слово, которое на нижних уровнях произносили шёпотом, как проклятие.

– Ваш контракт «Омега» не предполагает уборки отходов или чистки фильтров. Ваши навыки слишком… специфичны, чтобы тратить их на рутину. Город рационален. Поэтому ваш долг будет выплачен иным способом. – Его ледяной взгляд скользнул по её голографическому досье. – Вы будете переданы на Аукцион.

В этом слове – «Аукцион» – слышался лязг закрывающихся затворов, шелест кредитных сертификатов и тихий, последний вздох надежды. Мира замерла. Она знала, что это значит. Не рабство для города. Рабство для того, кто заплатит. Для корпоративного агента, для главы частной охраны, для изощрённого коллекционера с верхних шпилей. Её навыки, её воля, её сама – станут лотом.

– Аукцион специальных активов состоится через сорок восемь часов, – продолжил Каэль, вновь поворачиваясь к иллюминатору, будто эта информация была столь же незначительна, как данные о погоде. – Готовьтесь. Ваша дисциплина сейчас будет измеряться в кредитах.

Он больше не смотрел на неё. Судебное разбирательство было окончено. Теперь начиналась подготовка товара к продаже.

И только когда стражи грубо повели её из зала, Мира позволила себе дрожь, что пробежала по её спине. Не от страха перед болью или тяжким трудом. А от этого нового, незнакомого ужаса – быть проданной, стать вещью в чьих-то руках, чьи лица она даже не могла вообразить. Море за иллюминатором было безграничным и свободным. Теперь между ней и этой свободой стояло не только море долгов, но и молоток аукциониста.