ГЛАВА 1. ПИСЬМО ИЗ ГОРОДА БЕЗ ДОРОГ

Письмо пришло не там, где его ждут, и не так, как получают в двадцать первом веке. Оно не материализовалось холодным уведомлением на экране смартфона, не прилетело в почтовый клиент с безликого корпоративного ящика. Оно явилось по-старомодному, почти нахально, нарушая весь цифровой уклад жизни, – бумажным конвертом из грубоватой, желтоватой бумаги, который пролежал в щели почтового ящика на двери, пахнущем пылью и одиночеством. Словно тот, кто его отправил, специально хотел, чтобы оно несло на себе отпечаток чужого пути: чтобы пахло сыростью незнакомого коридора, потом чужих пальцев и чем-то ещё – едва уловимым, лекарственно-формалиновым запахом официального учреждения.

Вера Сафонова взяла конверт, и ладонь на миг запомнила шершавость поверхности, холодок влаги, въевшейся в целлюлозу. Она перевернула его дважды, будто пытаясь нащупать скрытую суть через плотную бумагу. На лицевой стороне – её имя и адрес, выведенные синими чернилами размашистым, нетерпеливым почерком. На обратной – оттиск штампа: «ГБУЗ „Стрежинская центральная районная больница“». Штамп был поставлен криво, чернила растеклись, а под ним, поверх типографских линий адреса больницы, тот же нетерпеливый почерк зачеркнул всё и написал заново, с нажимом, прорывающим бумагу. Адресат тот же, но выглядело это как поправка к реальности, как если бы само место отправления было не совсем тем, чем казалось.

Лезвие ножа для бумаг скользнуло под клапан с характерным шелестом, разрезающим тишину её кабинета. Внутри лежал один+единственный лист, сложенный втрое. Текст был отпечатан на старой матричной печати, буквы чуть смазанные, но формулировки – выверенные, казённые, от этого ещё более зловещие:

«Судебно-медицинскому эксперту Сафоновой Вере Игоревне. Вас настоятельно вызывают для участия в осмотре тела. Случай особый, не подлежит стандартной классификации. Просим прибыть срочно, в течение 24 часов с момента получения. Конфиденциальность обязательна. Вопросы не приветствуются.»

Внизу, вместо печати, – снова живая подпись, выведенная с тем же размахом: «Главный врач А. Громов».

Имя ударило в висок с той же силой, что и внезапный сквозняк из щели в раме. Громов. Александр Громов. Его подпись она видела раньше – не на вызове, а на другом документе. На бланке свидетельства о смерти. Там, в графе «причина», стояло скупое: «Утопление. Несчастный случай». А в графе «имя» – Надежда Сафонова. Её сестра. Надя.

Тот случай Громов, насколько Вера помнила, тоже назвал «рядовым». Обычная трагедия на воде. Осенняя рыбалка, лодка перевернулась, тело нашли через три дня. Всё ясно, всё логично, вопросы излишни. Только Вера, окаменевшая от горя, не могла выбросить из головы простой факт: Надя панически боялась воды. Не просто не любила плавать, а боялась до дрожи в коленях, до побелевших суставов на пальцах, вцепившихся в берег. Она не подходила к реке даже в жару, обходила лужи, в ванной пела, чтобы заглушить звук набирающейся воды. Несчастный случай? На рыбалке? В лодке? Это было так же вероятно, как её добровольный полёт на Луну. Но протоколы, подписанные в том числе и Громовым, твердили об обратном. «Обычный случай». От одного этого сочетания слов в её груди, даже спустя годы, поднималась тошнота и звенящая, острая как осколок льда, ярость.

Она подошла к большой карте области, висевшей на стене над заваленным бумагами столом. Её палец пополз по знакомым линиям дорог, городам-кружочкам, пока не упёрся в почти незаметную точку, затерянную в зелёном массиве, обозначавшем лес. Стрежино. Название было выведено мелким, небрежным шрифтом. Сам городок на карте выглядел как случайная булавка, воткнутая в серый слой топографической сетки, будто картограф сомневался, стоит ли его вообще отмечать. Дорога, ведущая к нему от ближайшей трассы, была обозначена не сплошной линией, а пунктиром. Пунктир возможного пути. Пунктир сомнения.

Уезжая, Вера не сказала никому – ни коллегам в НИИ судебной медицины, где она проводила дни за микроскопом и отчётами, ни немногим оставшимся знакомым. Она просто отменила приём, выключила телефон, положила в старый дорожный рюкзак минимальный набор инструментов, смену белья и пачку сигарет – единственную свою слабость. Это было её негласное, выстраданное правило, сформированное за годы работы с молчаливыми свидетелями в моргах: когда зовёт прошлое, когда на связь выходит призрак, свидетели не нужны. Они спрашивают, советуют, сочувствуют, путаются под ногами. Они замутняют тишину, в которой только и можно расслышать шёпот правды из-за тонкой грани, отделяющей факты от вымысла, случайность от замысла.

Она захлопнула дверь своей квартиры, и звук щелчка замка прозвучал как точка в одной главе и начало другой. На улице моросил холодный осенний дождь. Садясь в машину, Вера бросила последний взгляд на конверт, лежавший на пассажирском сиденье. Штамп «Стрежинской ЦРБ» казался теперь не просто отметкой учреждения, а печатью, впускающей её в другое пространство – пространство пунктирных дорог, зачёркнутых адресов и «особых случаев», где призраки из прошлого имели обыкновение являться без предупреждения. Она завела мотор, и машина тронулась в сторону трассы, растворяясь в серой пелене дождя, увозя её навстречу городу без дорог и вызову без объяснений.

ГЛАВА 2. ТЕЛО С ЗЕМЛЁЙ В ЛЁГКИХ

Стрежино встретило её не взглядом, а запахом. Запахом, который въелся в самую сердцевину этого места и теперь витал в промозглом воздухе, как призрак. Первым пришёл запах мокрой хвои – терпкий, горьковатый, навязчивый, будто весь город тонул в бесконечном ельнике. Вторым – запах ржавого железа, исходивший от покосившихся гаражей и старой водонапорной башни с проржавевшим каркасом. Эти два аромата смешивались в странный, тревожный букет, говорящий об забвении и медленной коррозии. Машина катила по разбитой грунтовке, и казалось, что асфальт закончился не просто за пределами области, а в другом измерении.

У самого въезда, на покорёженном столбе, висела табличка. Когда-то на ней было написано «Добро пожаловать в Стрежино». Теперь от этих слов остались лишь призрачные следы, будто буквы не стёрли, а старательно, с ожесточением соскоблили ножом. Читалось только кричащее «СТРЕЖИНО», выжженное или выцарапанное на металле – не приглашение, а констатация факта, предупреждение. Город не хотел гостей.

На единственной площадке, напоминавшей остановку, стоял пузатый, выцветший автобус. Он, казалось, дремал, выпуская клубы пара в холодный воздух. Но когда Вера притормозила, глядя на карту, автобус внезапно ожил, фыркнул чёрным дымом, грузно развернулся на пустынной площадке и пополз обратно, в сторону цивилизации, оставив после себя облако солярки и чувство полной безысходности. Он был последним связующим звеном, и он только что оборвал его. Выбора не оставалось. Только путь вперёд, в пахнущее хвоей и ржавчиной никуда.

Больница оказалась двухэтажным кирпичным зданием сталинской постройки, с облупившейся штукатуркой и высокими, мрачными окнами. Она не просто стояла – она пребывала в состоянии глубокого, немого оцепенения. Тишина здесь была не медицинской, стерильной, а той, что бывает в доме, где умерли и забыли убрать. Гулкие, пустые коридоры, отслоившийся линолеум на полу, потрескавшаяся краска на стенах. Даже воздух казался спёртым, застоявшимся, недвижимым. Никого на ресепшене, ни звука телефона, ни шагов.

Он появился внезапно, словно материализовался из самой тени коридора. Громов. Александр Громов. Время добавило ему не седин, а тяжести. Он был низким, приземистым мужчиной, с широкими, будто налитыми свинцом плечами и тяжёлой, крупной головой. Движения его были медленными, экономичными, но в них чувствовалась не лень, а огромная внутренняя нагрузка, как у человека, постоянно несущего невидимый груз. Его лицо, покрытое сетью красно-сизых прожилок, было непроницаемым. Он не поздоровался, не представился – просто кивком велел следовать за собой.

Они спустились в подвал по узкой, крутой лестнице, пахнущей хлоркой и сыростью. И здесь холод был уже не просто температурой воздуха. Он был отдельной, враждебной сущностью, живущей в каменных стенах. Он проникал под кожу, щипал лёгкие, заставлял кости ныть. В операционной, освещённой жёстким светом люминесцентных ламп, стоял один-единственный металлический стол.

Тело лежало под простынёй. Громов молча откинул ткань.

Девушка. Очень молодая, на вид лет двадцати. Волосы цвета тёмного янтаря, раскиданные по холодному металлу. Лицо застыло в странном выражении – не ужаса, а глубочайшего, почти удивлённого покоя. Но эксперта интересовали детали.

Запястья. Они были неестественно белыми, чистыми, будто их отмыли с особой тщательностью. Контраст с бледной кожей был поразительным. Ни царапин, ни ссадин, ни следов борьбы. На шее, чуть под линией волос, тянулся бледный, почти эфемерный розоватый след. Не синяк, не ссадина, а именно отпечаток – узкий, ровный, как оставленный тонкой, но невероятно прочной верёвкой или ремнём. След был настолько аккуратным, что казался почти ритуальным.

Но главное – руки. Пальцы, тонкие, с изящными фалангами. И под каждым ногтем – плотно забитая, мелкая, почти чёрная земля. Не глина, не ил, а именно сухая, рассыпчатая почва, будто она в последний момент вцепилась во что-то, пытаясь удержаться, или, наоборот, что-то отчаянно рыла. Вера взяла скальпель. Лезвие блеснуло под холодным светом. Разрез грудной клетки был произведён с автоматической, выверенной точностью, за которой стояли годы практики. Распор открыл доступ.

И тут её рука, никогда не дрожавшая, едва заметно замерла.

Лёгкие. Они были не такими, какими должны были быть при утоплении – не тяжелыми, наполненными жидкостью, не розовато-серыми. Их ткань была испещрена мелкими, тёмными частицами. Они были буквально набиты землёй. Не водой, не кровью, не слизью. Сухой, мелкодисперсной почвой. Она забила альвеолы, покрыла бронхиальное дерево. Создавалось жуткое, невозможное впечатление, будто девушка сделала последний, судорожный вдох, стоя по горло в грунте. Но на её одежде, лице, в волосах не было и намёка на такое количество земли.

– Вы понимаете? – голос Громова прозвучал прямо над её ухом, сипло, сдавленно, будто и ему не хватало воздуха. – Она… она как будто вдохнула это. Грунт. В легкие. Как?

В его вопросе была не профессиональная растерянность, а животный, первобытный ужас. Ужас перед чем-то, что нарушало все известные законы и причины смерти.

Вера медленно подняла глаза от вскрытой грудной клетки к его лицу. Её собственное лицо было маской холодной концентрации.

– Кто её нашёл? Где именно?

Громов отвел взгляд, уставившись в стену.

– На окраине. За старым храмом Успения. Там… давно заброшенные сады. Местные туда не ходят. Нашёл сторож, он же могильщик при церкви. Старик. Говорит, лежала на спине, руки сложены на груди, как… как уложенная.