Наступят сумерки – гляди в оба. Опасность подстерегает на каждом шагу, стоит зазеваться. В сумерках охотятся ноксоры. В ночи они живут. Только днем впадают в спячку, но и тогда не расслабляйся ни на минуту. Считай тени.

Заметишь их – не мешкай. Стоит промедлить, как заберут твою душу. Оставят от тебя оболочку, которая ничего не значит.

Знай: темнота – твое единственное спасение и их гибель, ведь тени не могут жить без света. В темноте ноксоры живут лишь двадцать ударов сердца.

Вот так. Все предельно просто. Двадцать ударов сердца, и одной тварью в этом мире станет меньше. Всего двадцать ударов сердца, чтобы спасти чью-то жизнь.

Жизнь того, кто, может, о тебе никогда и не узнает.

Из кодекса Заступника.

Пролог

– Мам, пап, смарите, огоньки! – Ула нетерпеливо подпрыгнула, стала дергать маму за рукав.

Та рассеянно кивнула. Вряд ли она вообще толком расслышала слова Улы: шум и грохот на главной площади города стоял такой, что хотелось зажать уши. Папа потрепал дочь по макушке, окончательно взъерошив и без того разлохматившиеся косички.

– Да-да, мы видим, – пробормотал он, и Ула смогла прочесть это лишь по губам.

Оба они: и мама, и папа, глядели в небо, где один за другим распускались разноцветные бутоны салютов. Почти все собравшиеся на площади жители столицы тоже любовались представлением. После нескольких лет «тревожного режима» – так, Ула слышала, мама с папой это называли – выйти на улицу просто так, чтобы радоваться, петь, есть сахарную вату и кататься на каруселях было настоящим праздником, пусть и всего на один денек.

Мама говорила, ноксоры уже не так страшны. Не теперь, когда есть Заступники, чтобы нас защитить. Папа в ответ цокал языком и добавлял таинственным полушепотом: «Тени не трогают хороших детей». Значит, если ты – хорошая девочка, то тебе ничего не грозит.

Ула не боялась. Ей уже исполнилось пять, и бояться было бы совсем глупо. Потому она с улыбкой смотрела… вовсе не вверх, как остальные. Никто из них не замечал, что фонари загорались синими огоньками. Сначала один, потом другой. Звали за собой, прочь от оживленной площади.

– Ну пасмари же! – Ула снова дернула маму за рукав, а потом высвободила ладонь из ее руки.

Сделала шаг, еще один. Оглянулась на родителей и побежала вслед за огоньками, ведущими в соседний переулок. Пустой, ведь черепичные крыши тут почти касались друг к друга, так что неба не видно, а сейчас всех интересовало только оно.

Зато были видны синие отблески огоньков у каждого фонаря. Они подмигнули, а потом исчезли. Остались лишь зажженные лампы, едва рассеивающие вечерний полумрак.

Ула остановилась и шмыгнула носом. Почему огоньки пропали? Такие красивые. Были. Она огляделась по сторонам, и только теперь заметила, что стоит ровно между двумя вытянутыми тенями от фонарей. А чуть поодаль – третья тень. Сначала напомнившая дерево, но деревьев в переулке не было.

И она двигалась. Прямо к Уле.

«Беги без оглядки. Не мешкай».

Откуда в голове возникли эти слова, сказанные незнакомым голосом, Ула не знала. Машинально потерла ладонь – кожу все еще жгло время от времени, с тех пор, как на прошлый день рождения к ней прикрепили Заступника.

И вот теперь кто-то словно бы толкнул ее в спину.

«Беги!»

И она побежала. Знала: оборачиваться нельзя, тут же догонят. Надо быстро-быстро, громко шлепая по лужам, перебирать ножками. Короткими и совсем непослушными. Еще и туфельки большеваты, «на вырост».

Она запнулась за выступающий камень, чуть не упав на мостовую. Было бы очень больно, и коленки бы содрала, как вчера на прогулке. Нужно скорее перестать быть такой неуклюжей.

Но сейчас Ула об этом совсем не думала. Взмахнула руками, будто крыльями, попыталась вообразить себя птичкой – только чтобы продолжить бежать. Все вперед и вперед. По узкой улочке, от фонаря к фонарю, от одного круга тусклого света к другому. Мимо домов – днем разноцветных, почти игрушечных, а после захода солнца ставших темными и пугающими.

Совсем как тени, что заставляли мчаться, судорожно глотая воздух. Ула знала: они за спиной. Ноксоры. Чувствовала их дыхание на затылке.

И этот шепот, почти над самым ухом – он тоже подгонял. Заглушал грохот и веселую музыку. Они остались на площади, далеко позади. Очень далеко.

Или нет? Ула понятия не имела, сколько уже так бежит. Но дом справа был все тот же, она краешком глаза видела оплетающие его стены лианы. Добраться бы до угла, там свернуть.

Мама. Папа. Только сейчас вспомнились эти такие простые слова. Мама и папа, они все еще на площади.

Должны быть там!

Ула попыталась крикнуть, но услышала лишь тоненький всхлип. Писк маленькой мышки.

Щеки обожгли покатившиеся из глаз слезинки. Позвать. Надо позвать их, они прогонят тени. Прогонят ноксоров.

Забывшись, Ула обернулась. Повисшая в воздухе тень уже почти дотянулась до ее плеча длинными пальцами-ветками. По коже пробежал холодок, как если бы много-много льдинок разом пробрались под платье и теперь кусают. Ула снова пискнула и одним прыжком нырнула за угол дома, в темноту.

Будто темнота спасет от теней.

Хотя… да, только она и спасет!

«Тени питаются светом, без него исчезают», – прозвучало в голове. Снова этот незнакомый голос, но почему-то ему хотелось верить. Сейчас особенно.

Значит, бояться нечего? Здесь они не тронут.

Ула сделала глубокий вдох. Хотела зажмуриться, но передумала – в темноте и без того ничего не видно. Зато слышно все очень хорошо. Тяжелое дыхание там, за углом. Или это только чудится? Уле всегда все чудится, так мама говорит, посмеиваясь. Потому, зябко поежившись, Ула выглянула из своего укрытия. Всего на секундочку, но этого хватило.

Тени… нет, ноксоры, они все еще были там. Один точно. Ула едва не вскрикнула, но чья-то рука крепко зажала ей рот.

– Тс-с, не вопи, – чуть слышно возмутился голос, что давал советы в ее голове. Настоящий, самый взаправдашний. Совсем мальчишеский, теперь она точно это поняла.

Даже если бы Ула хотела крикнуть – не смогла бы. В горле пересохло, потому она лишь кивнула. Заступник – конечно, он, кто еще пришел бы на помощь? – не мог увидеть ее кивка. Ну и ладно. Зато наверняка почувствовал. Сжал ее плечо, отчего стало почти больно.

– Страшно? – Он говорил строго, даже строже папы, так что Ула и не подумала соврать. Снова кивнула. А Заступник хмыкнул: – Конечно, иначе не позвала бы. Но ты это зря: в темноте тени исчезают, им нужен свет.

Сделав глубокий вдох и набравшись смелости, Ула прошептала:

– Почему?

Она не увидела, а скорее ощутила, что Заступник пожал плечами.

– Долго объяснять, потом сама поймешь. Заткни уши. И не открывай, пока не разрешу. Заметано?

Еще один кивок в ответ. Заступник убрал руку с ее плеча. Ула успела услышать шарканье его шагов, прежде чем зажать уши ладонями. Крепко-крепко, и от этого в голове загудело.

Но вот смотреть он не запрещал, потому Ула выглянула из-за угла. Тени – раз, две, три, целых три – все еще стояли там, в тусклом свете фонарей. В окне дома напротив шевельнулась задернутая занавеска. Ула заметила это краем глаза, продолжая глядеть на тени, не моргая.

Миг, другой. Они словно бы стали меньше. Сжались, так похожие на человеческие. Одна вдруг крутанулась. Потом и вторая. По коже пробежали мурашки. Совсем как от очень-очень холодной воды. Мама не разрешала в такой плескаться, но сейчас Улу будто накрыло волной.

Она невольно зажмурилась от ужаса, заставившего оцепенеть. Схлынувшего так же быстро, как и появился.

Не ее ужаса.

Едва Ула поняла это, как стало легче дышать. Она открыла глаза, широко-широко, но ноксоров больше не увидела.

– Сбежали, – выдохнула она в пустоту. Чувствовала, что Заступник все еще здесь, рядом, хоть и невидимка в темноте. Потому продолжала зажимать уши до тех пор, пока крепкие пальцы не обхватили запястья, заставляя опустить руки.

– Все, ушли, – бросил он слишком резко.

– Хорошо. – Ула кивнула, расправила плечики. Спохватившись, добавила: – Спасибо.

– Не надо мне твое «спасибо».

Кажется, Заступник обиделся. Голос отрывистый, раздраженный. Ула хотела было извиниться, ведь если извиниться, пускай и не за что, все опять наладится, но снова почувствовала тепло и спокойствие. От его слов тоже:

– Молодец. Послушная. Другие обычно капризничают. И задают много вопросов. А ты мелкая совсем свалилась мне на голову. Думал, будет больше проблем.

– Другие? – выпалила Ула раньше, чем успела подумать. – А какие другие? Как я, или…

– М-да, поторопился я с выводами, – пробормотал заступник. Вдруг добавил встревоженно: – Они тебя не тронули?

– Я… Не знаю, нет, наверно…

Снова холодок пробежал по коже, стоило лишь вспомнить тянущиеся к ней ветки. Нет, руки. Тонкие, с длиннющими пальцами. Наверняка цепкими, но проверять это совсем не хотелось.

Заступник, кажется, не слушал ее тихое бормотание. Крепко схватил за плечи, не давая пошевелиться. По-прежнему оставался в темноте, да вот только сама Ула была на виду. Вдруг захотелось спрятаться от внимательно изучающего ее взгляда. Под защиту.

Защиту от чего? Ее Заступник и так рядом. От этой мысли Ула расслабилась, и в то же мгновение он разжал пальцы. Бросил отрывисто:

– Пошли, отведу к родителям.

– Но… – В голове Улы крутилось так много вопросов, но ведь тогда Заступник точно обидится. А обижать того, кто помог, нехорошо, так папа говорит. Потому Ула прикусила язычок и зашагала рядом с Заступником, держащим ее за руку.

Пришлось снова быстро-быстро перебирать ножками, чтобы успевать за ним. Постоянно остающимся в темноте, потому, как Ула ни старалась, рассмотреть никак не могла. Так увлеклась, разбираемая любопытством, что совсем позабыла о ноксорах. А когда обернулась проверить, что они правда исчезли, было слишком поздно: тот переулок уже остался позади.

Музыка становилась все громче. Шум, радостные вскрики, веселые песни. Только грохот салюта уже успел стихнуть. Будто ничего не было. Может, и правда не было?

Лучше бы не было.

– Все, топай давай. – Заступник подтолкнул вперед, так что Ула чуть не упала. Мир словно бы снова вернул краски.

Площадь продолжала жить своей жизнью. Видя это яркое мельтешение, Ула растерялась, стала оглядываться по сторонам, пока не заметила в толпе мамину красную шляпу.

– Родителям ни слова, – прошептал на ухо Заступник. – Обещаешь? Тогда, придет время, мы еще увидимся.