Цитаты из книг автора «Тата Кит»

Кому что, а парень с растущим отростком не перестает тянуться к влаге.

– Вообще-то, – не выдержал он на пододеяльнике. – Я планировал натягивать тебя на себя, а не пододеяльник на одеяло. И почему эта штука называется пододеяльником? – ворчал он, борясь с тканью. – Пододеяльник же я, раз лежу под одеялом. А это какой-то наодеяльник. И, блядь! – выругался он, – Как эта штука работает?!

Что нам нельзя? Бюджетникам спать не положено?

– А знаешь, что самое поганое? – возник из-ниоткуда Никита. От страха подпрыгнула на месте. – Самое поганое, что я до сих пор для всех тот Клим. Тот урод, которому можно всё. Всё, кроме того, чтобы быть самим собой. А вот это… – ударил он себя ладонью в грудь. – …Я не могу показать никому. Потому что и здесь ты права – они шакалы, которые этим воспользуются. Потянулась к нему, но он сделал шаг назад. – Мне вот только одно интересно, – неотрывно смотрела на потоки дождя по его лицу. – Ты до сих пор не ответила, что случилось? Какого черта я сегодня хлебнул? Застыла. Обняла себя за плечи и в темноте смотрела в его блестящие глаза. – Я… – выронила дрожащим голосом. – Я слышала, как твои одногруппники говорили про ржавую и… и про морду в пятнах… а ты сказал, что для тебя это всё – благотворительность. С каждым словом я понимала, на какую глупость похоже всё то, что я только что сказала. Никита, похоже, был того же мнения. – Тебя оскорбляют разговоры о машинах? – кажется, он пытался поставить мне диагноз, близкий к умственной отсталости. – Охренеть… Нервно хохотнул, схватился за голову и ушёл без оглядки подальше от меня. Подальше от дуры, которая натянула свои комплексы и страхи на обычный мужской разговор о машинах. Просто потому, что с детства привыкла, что разговоры о ржавчине и пятнах на морде крутились вокруг неё. Так говорил отчим, так говорили одноклассники. Старый триггер сработал и ударил по самому невинному из всех. Какая же я идиотка! Обжегшись на молоке, дую на воду.

Неожиданно щеку обожгло чьим-то пристальным вниманием. По рукам пробежали мурашки, вынуждая тонкие волоски встать дыбом. Кто-то пялился на меня. За восемнадцать лет жизни я научилась всеми своими рецепторами ощущать чужое внимание к своей персоне, чтобы быть готовой ко всему. Резко вскинула взгляд на открытую дверь аудитории и сразу попала в капкан чужих глаз. Возможно, голубых. Или серых. С такого расстояния сложно различить какого цвета у него радужка, но совершенно несложно понять, что пялятся эти глаза прямо на меня. В упор, чуть насмешливо и, конечно же, высокомерно. Лёгкая ухмылка с приподнятым уголком тонких губ щекочет мои нервы. Какого чёрта! Климов стоит в коридоре у окна и смотрит прямо на меня, пока на его шее висит какая-то рыжая девица и, то ли что-то говорит ему на ухо, то ли просто его обсасывает. Судя по его самодовольной улыбочке, делает она и то и другое.

Я никогда не отличалась высоким градусом общительности. Возможно, мне когда-то хотелось бы быть такой же безмятежной, болтливой, простой и открытой как Карина, но внешние обстоятельства порой служат отличной основой для воздвижения тюрьмы, в которую со временем каждое из этих качеств запирается на пожизненный срок. Внутри каждого из нас имеется такая тюрьма. В ней надёжно упрятаны все те качества, которые не приглянулись социуму, оказались им отвергнуты под гнётом обстоятельств, и, чтобы не оставаться в стороне от людского одобрения и принятия, мы прячем их, заковываем в тяжелые ржавые кандалы и выпускаем погулять в крайне редких случаях, на короткие мгновения, чтобы хотя бы для себя самих помнить себя настоящими. А затем снова прячем их и накидываем маску, в которой нас принимают и не хотят укусить побольнее. Так сложилось, что в моей личной тюрьме слишком много меня, поэтому и я сама являюсь её затворником, и, стало быть, достаточно закрытым человеком.

Оттолкнувшись от столешницы, решительно двинулся в сторону ванной комнаты, чтобы объяснить Пшёнке, что дело не в ней, а во мне. Я не тот принц, о котором мечтают девочки. И первый раз точно должен быть не с таким, как я.

– Ну, что? Идём? – больших усилий мне стоило не казаться нервной и нетерпеливой. Если Пряник еще хоть раз пропустит Гелины волосы между пальцами, то я сначала вырву эти волосы у Гели, а затем ими же придушу Пряника.

Забирай? Мне не послышалось? Только что произошла жеребьёвка? И кто кому достался? Судя по раскладу и тому, как Пряня похабно начал смотреть на Гелю, сделав вид, что меня вообще здесь нет, я досталась Грошу. Что ж. Ясно. Жалко, что Айк так быстро ушёл, а вместо него… всплыло то, о чем я, зачем-то, вспомнила. – Красивое платье, – сказал Пряник, глядя только на Гелю. – Первый раз вижу, чтобы красное платье так красиво и не пошло смотрелось на девушке. Эй! Глаза протри, дятел! Я, как бы, тоже в красном платье, и мне оно идёт ничуть не меньше! – Спасибо, – смущенно ответила Геля и опустила глазки, пряча румянец, выступивший на щеках. – Ну-ну, – едва ли не промурлыкал Пряник. Потянулся через столик и коснулся Гелиного подбородка кончиками пальцев, поднимая его. – Не прячь свои глаза. Я хочу их видеть, – выдохнул он томно, как в порнушной прелюдии, и потёр подушечкой большого пальца подбородок моей подруги, из-за чего та начала млеть и таять. ЭЙ! Какого хрена?! Что здесь происходит? Стараясь убить в себе раздражение, я неосознанно прикусила щеку изнутри и попыталась улыбнуться Грошу, который смотрел на меня с обожанием.

Точно, Маруся. Собирайся, домой тебя отвезу, – ответил я сухо и, встав со стула, вернул его на место к стене. – Ага, хорошо. – Слышь, Михаил Захарович, марсианина поправь, – стрельнула Юлька насмешливым взглядом на мой пах, где слишком очевидно топорщилась ткань.